Елизавета Горская – Между строк и лжи. Книга 2 (страница 31)

Комната была погружена в темноту, лишь слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в тяжелых бархатных шторах. Вивиан шагнула внутрь, нащупывая на стене выключатель газового рожка. Она была слишком измотана, чтобы сразу заметить что-то неладное — непривычную тишину, отсутствие знакомого скрипа паркета под ее шагами или едва уловимый, чужой запах дешевого табака, смешавшийся с ароматом ее духов на туалетном столике. Она думала лишь о том, как бы скорее добраться до кровати, сбросить это неудобное платье и забыться тяжелым сном.

Она чиркнула спичкой, поднесла дрожащее пламя к рожку на стене. Газ зашипел, и комнату озарил неровный, желтоватый свет, выхвативший из темноты знакомую обстановку: кровать под зеленым балдахином, письменный стол, кресло у окна…

И человека в этом кресле.

Вивиан замерла, спичка выпала из ее пальцев и погасла на ковре. Сердце ухнуло куда-то вниз, а затем бешено заколотилось в груди, отдаваясь в висках. Дыхание перехватило. В ее кресле, вальяжно развалившись, словно у себя дома, сидел Уоррен Блэквуд. Он не курил, но в воздухе все еще витал запах его сигарет. Он просто сидел и ждал, его лицо было скрыто тенью от абажура настольной лампы, но Вивиан безошибочно узнала его фигуру, его позу — смесь ленивой небрежности и затаенной угрозы.

Она увидела как сверкнули зубы в кривой издевательской усмешке, холодные голубые глаза насмешливо следили за ней из полумрака.

— Добрый вечер, мисс Харпер, — протянул он своим низким, с хрипотцой голосом, не двигаясь с места. — Или уже ночь? Засиделись в гостях у нашего общего… знакомого? Надеюсь, прием на Бикон-стрит оправдал ваши ожидания? Хотя, судя по всему… — его взгляд скользнул по костылям, прислоненным к стене, — вечер прошел не совсем гладко. Я прав?

Вивиан отшатнулась назад, инстинктивно прижимая к себе ридикюль, словно он мог ее защитить. Страх, холодный и липкий, сковал ее на мгновение, но тут же уступил место обжигающей волне гнева. Этот человек! В ее комнате! Как он посмел?!

— Блэквуд! — выдохнула она, ее голос дрожал от возмущения. — Какого черта вы здесь делаете?! Убирайтесь! Немедленно!

— Тише, тише, мисс Харпер, — он лениво поднял руку, призывая ее к спокойствию, но в глазах его плясали насмешливые огоньки. — Не стоит так кричать. Ваша почтенная домоправительница может проснуться, а нам ведь не нужны лишние свидетели, не так ли?

Он явно наслаждался ее разгневанным видом. Он поднялся с кресла и сделал шаг к ней. Вивиан инстинктивно отступила еще дальше, упираясь спиной в дверь.

— Что вам нужно? — спросила она, стараясь придать голосу твердость, хотя сердце все еще колотилось как пойманная птица.

— Мне? — Блэквуд остановился в нескольких шагах, его поза выражала ленивое любопытство, но холодные голубые глаза цепко изучали ее бледное лицо и легкую дрожь в руках. Он криво усмехнулся. — Мне нужна правда, мисс Харпер. Так же, как и вам, полагаю. Только вот наши представления о правде, боюсь, могут различаться. И методы ее добычи — тоже.

Он сделал еще шаг, вторгаясь в ее личное пространство. Его усмешка стала жестче.

— Я видел, как вас доставил черный «Packard» его сиятельства. Лично. Весьма показательно, не находите? — В его голосе звенел неприкрытый сарказм. — Должно быть, он был очень… убедителен в своей роли благородного рыцаря? Не удивительно — так долго скрывать свое истинное лицо под маской аристократа-добродетеля и спасителя сирых и убогих. С таким опытом этот актерский навык, наверняка, доведен до совершенства. Интересно, мисс Харпер, Николас случайно не обмолвился, почему его так… трогает судьба бедной сиротки?

Он выдержал паузу, его голубые глаза беззастенчиво изучали ее лицо, ловя малейший признак реакции.

— Ведь тот пожар, мисс Харпер… Тот, что лишил вас родителей… Спросите у вашего покровителя как-нибудь на досуге, что делал его отец, лорд Филипп, рядом с домом ваших родителей в ту роковую ночь…

Он не успел договорить. Вивиан резко вскинула голову, ее лицо было белым как полотно, но в серо-зеленых глазах вспыхнула такая ярость, что Блэквуд невольно отступил на шаг. Намек был более чем прозрачен. Грязный, омерзительный намек, брошенный с циничной усмешкой.

— Вон! — Голос ее прозвучал низко, хрипло, но с такой силой, что зазвенело стекло в раме окна. — Убирайтесь вон из моего дома! Немедленно! Я не желаю вас слушать!

Она шагнула к нему, забыв о боли в ноге, о костылях, об опасности. Сейчас ею двигала только всепоглощающая ярость и отвращение. Она указала на дверь дрожащей рукой.

— Пошли вон! И чтобы ноги вашей здесь больше не было!

Блэквуд, на мгновение опешивший от такой бурной реакции, быстро обрел прежнюю насмешливую невозмутимость.

— Как скажете, мисс Харпер, — он картинно поклонился, на губах его играла злая усмешка. — Не хотел вас расстраивать. Просто подумал, что вам будет интересно узнать правду… или хотя бы ее часть. Но раз вы предпочитаете оставаться в неведении… Ваше право. Уверен, ваш благородный Сент-Джон утешит вас. До скорой встречи.

Он развернулся и вышел, плотно притворив за собой дверь. Вивиан осталась стоять посреди комнаты, тяжело дыша, ее руки были сжаты в кулаки. Она не желала его слушать. Не желала верить в его грязные намеки. Но слова уже были брошены, и сомнения, подобно ядовитым корням, стали разрастаться в ней с геометрической прогрессией.

Всю ночь Вивиан провела без сна. Она металась по комнате, потом сидела в кресле, уставившись невидящим взглядом в темноту за окном, где лишь тускло мерцали редкие огни спящего Бостона. Слова Блэквуда — жестокие, циничные, брошенные с такой расчетливой небрежностью — снова и снова звучали в ее голове.

«…Что делал его отец, лорд Филипп, рядом с домом ваших родителей в ту роковую ночь…»

Нет! Этого не может быть! Это ложь, грязная инсинуация, попытка очернить Сент-Джона, используя ее самое больное место! Блэквуд ненавидит своего сводного брата, это было видно по его взгляду, по его тону. Он просто использовал ее, чтобы ударить по Николасу.

Но… почему тогда Сент-Джон так странно себя ведет? Его знание о ней, его появление в ее жизни, его туманные предупреждения, его защита… его ярость при виде синяков… его спасение в порту… Неужели все это — лишь игра? Маскарад? Лицемерная попытка эгоистичного аристократа успокоить собственную совесть, загладить вину своей семьи, не признаваясь в ней? Попытка оправдаться перед самим собой, помогая дочери тех, чью жизнь разрушил его отец?

Факты, которые она знала, которые видела сама, теперь выстраивались в иную, уродливую картину. Его «покровительство», его «забота» — все это выглядело теперь фальшиво, как дешевая театральная декорация. Он знал. Все это время он знал правду о гибели ее родителей и молчал. Молчал, играя роль загадочного спасителя.

Вивиан почувствовала, как волна холодного, беспощадного гнева поднимается из самой глубины ее души, вытесняя страх, боль, растерянность. Пусть Блэквуд и подонок, но он сказал ей то, что заставило ее взглянуть на все под другим углом. Если Сент-Джоны виновны…

Она подошла к окну. Рассвет едва брезжил над крышами Бостона. Серое, холодное, безрадостное утро. Но в душе Вивиан горел огонь. Теперь она знала, что должна делать. Она докопается до истины. Она найдет доказательства. И она заставит их заплатить. Всех. За все.

Медленно, неохотно, словно старая дева, уступающая место более молодой и наглой сопернице, ноябрь с его сырыми, пробирающими до костей туманами, висевшими в воздухе подобно траурной вуали, и меланхоличным шелестом палой листвы под ногами отступил перед лицом сурового преемника — декабря. И зима, настоящая, новоанглийская, с колючим ветром, дующим с залива, и низким, свинцовым небом, почти не пропускавшим тусклого солнечного света, решительно вступила в свои права. Дни стали до обидного короткими, куцыми, а промозглые сумерки сгущались уже к середине дня, погружая город в долгую, холодную ночь. На фешенебельном Бикон-Хилл воздух по утрам был чист и морозен, но уже нес в себе тот особый зимний запах — смесь дыма из бесчисленных каминных труб, горьковатого аромата влажной земли, схваченной первым ледком, и чего-то еще, неуловимого, — запаха медленного, но неотвратимого умирания природы, которое так созвучно было состоянию человеческой души, пережившей бурю.

Почти три недели минуло с той ночи, когда Уоррен Блэквуд поселил в ее душе это страшное подозрение, брошенное, как ядовитое семя. Три долгих недели, за которые мир вокруг нее успел облачиться в предзимнее уныние, а мир внутри нее — покрыться твердым, холодным льдом. Физическая боль, мучившая ее после нападения и падения, почти отступила. Ушибленная лодыжка зажила на удивление быстро, позволив ей вновь обрести твердость шага и почти избавиться от хромоты, а безобразные синяки, память о чужой жестокости, сошли, оставив лишь едва заметную желтоватую тень под кожей, которую она теперь тщательно скрывала под пудрой и высоким воротом строгого платья. Неуклюжие костыли сиротливо стояли в углу спальни, немые свидетели ее недавней слабости, и она старалась не смотреть в их сторону, словно боясь, что одно воспоминание о них вернет ей прежнюю беспомощность.

Но если тело почти оправилось, то душа была изранена глубоко, и на месте прежней Вивиан — порывистой, доверчивой, легко вспыхивающей и так же легко прощающей — появилась другая. Та буря чувств, что бушевала в ней после слов Блэквуда, — шок, отрицание, обжигающая ненависть, смешанная со страхом, — улеглась, осев на дне души тяжелым, холодным илом затаенной обиды и стальной, несгибаемой решимости. Она стала молчаливой, замкнутой, ее лицо обрело новую, незнакомую жесткость, а в серо-зеленых глазах, прежде таких живых и лучистых, теперь часто застывало выражение холодной, отрешенной сосредоточенности. Тишина в большом доме на Маунт-Вернон-стрит казалась ей теперь оглушающей, подчеркивая ее острое, почти невыносимое одиночество. Она редко заговаривала с кем-либо вне стен редакции, даже с участливой миссис Эллиот обмениваясь лишь необходимыми фразами. Большую часть времени она проводила либо в пыльных архивах, либо запершись у себя в комнате, склонившись над бумагами, выписками, заметками. Она читала, перечитывала, сопоставляла, искала — искала уже не сенсацию для первой полосы, не доказательства коррупции или должностных преступлений. Она искала ответ на главный вопрос своей жизни. Она искала подтверждение страшной догадке. Она искала способ отомстить.