Елизавета Горская – Между строк и лжи. Книга 2 (страница 30)

— Прошу прощения, сенатор. Улицы запружены экипажами. К тому же, знаете ли, приступы совести иногда так некстати… Легко спутать с банальной пробкой.

Он не удостоил ее реплику ответом, лишь медленно повернул голову, и его глаза — холодные, цвета зимнего неба над замерзшей рекой — встретились с ее взглядом поверх края бокала. Затем он неспешно подошел к ней, останавливаясь достаточно близко, чтобы она ощутила знакомый аромат его одеколона — строгий, чуть горьковатый букет дубового мха, лаванды и мускуса, запах власти и сдержанной угрозы.

— Не стоит увлекаться театральностью, мисс Моррис. Дешевые эффекты делают вас… предсказуемой.

— Странно. Мне казалось, предсказуемость — как раз то качество, которое вы цените в женщинах, — парировала она, скрестив руки на груди и чуть вздернув подбородок.

— Исключительно как временное удобство, — отрезал он. — Но мы здесь не для светской беседы.

Он вернулся к столу и положил на него конверт — плотный, из дорогой бумаги цвета слоновой кости, без единой пометки, лишь перевязанный строгой шелковой лентой.

— Здесь имя и некоторые… подробности о человеке, чья излишняя активность в последнее время начинает угрожать моим интересам. Весьма серьезным интересам. Ваша задача — убедиться, что эта угроза исчезнет. Репутационно, разумеется. Тихо. Публично. Чтобы ни одна тень не упала на мое доброе имя.

Дженна молча взяла конверт. Пальцы ее слегка дрогнули, когда она развязывала ленту. Имя, отпечатанное на вложенном листке, заставило ее сердце пропустить удар, а затем болезненно сжаться. Она медленно подняла глаза на сенатора.

— Он? Но я думала…

— Он — гнилое дерево, мисс Моррис, — прервал ее Рэндольф тем же холодным тоном. — Гниет изнутри, хоть и старается выглядеть крепким. Ваша задача — лишь слегка подтолкнуть, чтобы оно рухнуло. Используйте все свое… обаяние. И ум.

Он подошел ближе, почти вплотную, оперся ладонями о спинку ее кресла, наклонился к самому уху. Его голос стал тише, интимнее, но от этого еще более зловещим.

— Вы ведь не хотите всю жизнь писать заметки о шляпках и балах, Дженна? Я вижу ваши амбиции. Я знаю, вы хотите большего — власти, влияния, настоящего дела. Я могу вам это дать. Но есть цена. Перестаньте цепляться за эту вашу показную честность. Она вам не к лицу. И совершенно невыгодна.

— А если я откажусь? — ее голос прозвучал на удивление ровно, но она почувствовала, как холодеют кончики пальцев.

— Откажетесь? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было и тени веселья. — Тогда вы так и останетесь красивой, но незначительной пешкой на чужой доске. Мелкой газетной сошкой без имени и без будущего. Выбор за вами.

Молчание окутало кабинет, густое, тяжелое. Слышно было лишь, как звякнул хрусталь, когда сенатор поставил свой бокал на поднос.

— У вас неделя. И вот еще что, Дженна… — он уже направлялся к двери, его прямая спина излучала уверенность и холод. Он даже не обернулся, бросая слова через плечо. — Чувства мешают делу. Не советую вам привязываться к своим… объектам. У них весьма дурная привычка — погибать неожиданно и не вовремя.

Наутро Бостон казался выцветшей гравюрой — серый, промозглый, сонный. Мокрые булыжники мостовых тускло поблескивали под редкими газовыми фонарями, еще не погашенными после ночи. Трамваи, дребезжа и покачиваясь, ползли по рельсам, словно древние усталые насекомые. Дженна шла по почти пустой улице, крепко сжимая в кармане пальто давящий своей тяжестью конверт. Холод, казалось, исходил от самой бумаги — плотной, дорогой, но несущей в себе ледяное дыхание приказа.

Она не вскрыла его вчера, вернувшись поздно в свою небольшую, но элегантно обставленную квартирку на Бикон-Хилл. Не стала делать этого и бессонной ночью, глядя, как капли дождя ползут по стеклу, оставляя извилистые, похожие на слезы дорожки. Не потому, что боялась прочесть. Напротив. Потому что знала — интуиция, обостренная годами выживания в редакционных джунглях, безошибочно подсказывала ей — чье имя она там увидит.

В редакцию она вошла чуть раньше обычного, когда просторный зал был еще почти пуст и наполнен лишь запахом вчерашних новостей — старой бумаги, чернил, остывшего кофе — да предрассветной свежестью, смешанной с легким запахом мужского одеколона. Тишину нарушал лишь редкий скрип половиц под ее торопливыми шагами да отдаленное, настойчивое постукивание клавиш — кто-то из репортеров уже начал свой рабочий день. Все было как всегда. Почти.

Она перебирала на своем столе вчерашнюю корреспонденцию, когда, подняв глаза, встретила этот взгляд — пристальный, серо-стальной, изучающий взгляд, устремленный на нее поверх края кофейной кружки из-за соседней перегородки. Дэш Уиттакер.

Он сидел, небрежно откинувшись на спинку стула, одна нога закинута на другую, и в его позе, в чуть заметной усмешке, игравшей на губах, сквозила обычная смесь ленивой самоуверенности и чего-то еще — внимательного, настороженного ожидания. Словно он что-то знал. Или делал вид, что знает, — его излюбленная манера держать людей в напряжении.

— Ранняя пташка, Моррис? — Голос его был хрипловат после сна, с привычными нотками табака, но сегодня в нем слышалось что-то новое — может быть, оттенок усталости или… беспокойства? — Не спится? Или очередная сенсация не дает покоя?

Она молча кивнула, не отвечая на его колкость, стиснув в руке перчатки, словно это был последний рубеж ее обороны.

— Любопытно, — протянул он, отпивая кофе и не сводя с нее глаз. — Обычно вы приходите позже. Или у вас вдохновение?

Дженна заставила себя усмехнуться уголком рта, стараясь выглядеть беззаботной.

— Или просто бессонница, Уиттакер. Иногда она эффективнее вашего хваленого кофеина.

Он смотрел на нее чуть дольше, чем требовалось. Не выпытывая, не допрашивая — просто наблюдая. Так смотрят на редкий экземпляр бабочки под стеклом: изучая узор на крыльях, гадая, ядовита она или безобидна. Она отвернулась первой, чувствуя, как под его взглядом неуютно горит кожа на щеках.

Оставшись наконец одна — если можно было назвать одиночеством это гудящее, полное чужих жизней и мнений пространство редакции, — она медленно, с каким-то внутренним содроганием, достала из кармана пальто конверт. Пальцы не слушались, бумага казалась обжигающе холодной. Имя, отпечатанное на машинке:

Дэниел Уиттакер. Известен как Дэш. Репортер «Глоуб». Угроза.

Под именем — несколько строк, выровненных с бездушной аккуратностью, как эпитафия на могильной плите:

Излишняя активность. Связь с Вивиан Харпер. Разрабатывает тему «Atlantic Cargo». Риск утечки информации.

Она перечитала записку трижды. Четвертый раз — чтобы убедиться, что это дрожат не буквы на бумаге, а ее собственные пальцы. Иллюзий не было. Она знала, на что шла, соглашаясь работать на Рэндольфа. Знала, что ее используют. Но видеть это имя… Имя Дэша… Черным по белому. Это было равносильно выстрелу в упор.

Он ведь никогда не смотрел на нее так, как на Харпер. Для него она была просто Моррис — рыжая, язвительная коллега, соперница, объект для флирта и насмешек. Но она… Сколько раз она ловила себя на том, что ищет его взгляд в толпе? Что ждет его смеха — редкого, ироничного, но такого искреннего? Ждет, как ждут летнего ливня после долгой засухи. Или как ждут удара, зная, что он неизбежен.

— Все будет хорошо, — прошептала она беззвучно, обращаясь к своему отражению в темном стекле окна. — Это работа. Просто работа. Приказ. Он никогда не узнает…

Но где-то в глубине души, там, куда не проникал холодный свет разума и амбиций, трепетала крошечная, слабая искра — не надежды, нет, джунгли Бостона не оставляли места для надежды, — но чего-то похожего на отчаянное, тихое сожаление. Черт побери… если он умрет из-за нее — она себе этого не простит. А если выживет — то так никогда и не узнает, что ее шпионаж был не просто работой. А предательством чувства, о котором он даже не догадывался. Чувства, в котором она боялась признаться даже самой себе.

ГЛАВА 16

Черный «Packard» бесшумно отъехал от тротуара на Маунт-Вернон-стрит, его задние огни растворились в туманной дымке ноябрьского вечера, оставив Вивиан одну перед высоким крыльцом дома тети Агаты. Тишина улицы, нарушаемая лишь шелестом ветра в голых ветвях деревьев, казалась оглушительной после напряжения последних часов. Опираясь на костыли и проклиная собственное безрассудство, она с трудом поднялась по ступеням.

Повернув тяжелый ключ в массивном замке входной двери, Вивиан окончательно отгородилась от промозглой ноябрьской ночи. Она прислонилась к прохладному дереву спиной, на мгновение прикрыв глаза. Звуки улицы стихли, сменившись глубокой, почти ватной тишиной старого дома. Здесь, внутри, воздух был неподвижен, пахло знакомо — лавандой, воском, — но сегодня к этому запаху примешивалась ее собственная тревога, отчего даже родные стены казались чужими и небезопасными. Отсутствие миссис Эллиот, которая, несомненно, уже спала в своей комнате, рядом с кухней, делало тишину еще более гнетущей, а мерное тиканье дедушкиных часов в углу холла отдавалось в ушах назойливым напоминанием об одиночестве и утекающем времени. Эта пустота, эта тишина, наложившись на ее усталость и боль, давили, вызывая смутное предчувствие беды.

Она с трудом выпрямилась, опираясь на костыли. Нужно было подняться наверх, в свою комнату — единственное место, где она могла почувствовать себя хотя бы относительно защищенной. Медленно, крепко держась за резные перила из красного дерева, она начала подъем по широкой лестнице, каждый шаг отзывался вспышкой боли, костыли неуклюже стучали по дубовым ступеням. Наконец, она добралась до двери своей спальни. Рука дрогнула, когда она повернула дверную ручку.