Елизавета Горская – Между строк и лжи. Книга 2 (страница 28)

Она сделала шаг к нему, чуть покачнувшись, но тут же обретя равновесие.

— Вы говорите о чести семьи? О покое тех, кто заслуживает его? А как насчет чести и покоя тех, кто погиб из-за этих ваших «старых дел»? Арчибальд Чендлер? Джонатан Пайк? Ваш кучер Дженкинс? Они заслуживали смерти? А Сэмюэль Блэкмор — он тоже «заслужил» исчезнуть, чтобы не бросить тень на ваше сиятельное имя?

Ее слова хлестали, как пощечины. Она видела, как темнеет его лицо, как сжимаются кулаки, как он делает шаг к ней, нависая угрожающе, его глаза превратились в два раскаленных уголька. Но она не отступила. Их взгляды скрестились, как шпаги — его, карие, полные ледяной ярости, и ее, зеленые, полные праведного гнева и отчаянной решимости.

— Хватит прятаться за намеками и предупреждениями, мистер Сент-Джон! — выкрикнула она, уже не заботясь о том, что ее могут услышать за пределами библиотеки. — Если вы действительно не причастны к этому кошмару, если вы такая же жертва, как и я, — так действуйте! Помогите найти правду, а не пытайтесь заткнуть мне рот! Или вам выгоднее, чтобы все осталось похороненным вместе с теми, кто слишком много знал?!

Она бросила ему в лицо обвинение, самое страшное из всех — обвинение в трусости или соучастии. Это было слишком. Она видела, как он задохнулся от ярости, как его рука дернулась, словно для удара, но он сдержался, лишь желваки заходили на его скулах.

— Вы… вы не понимаете… — прошипел он, его голос был почти неузнаваем от сдерживаемого гнева.

— О, я все прекрасно понимаю! — горько рассмеялась Вивиан, чувствуя, как по щекам текут злые, пьяные слезы. — Я понимаю, что оказалась пешкой в вашей грязной игре! Но я не позволю вам двигать меня по доске! Я сама решаю, куда мне идти! И сейчас… сейчас я ухожу! — Она резко развернулась, намереваясь гордо покинуть поле боя, выйти из этой душной библиотеки, из этого дома, полного тайн и опасностей. — Можете оставаться здесь со своими призраками и своей честью!

Она сделала несколько шагов к двери — быстрых, неровных, на подкашивающихся от волнения и боли ногах. Но алкоголь, гнев и резкий поворот сделали свое дело. Мир качнулся, пол ушел из-под ног, в глазах потемнело. Она пошатнулась, взмахнув руками, и начала падать…

Но не упала. Сильные руки Сент-Джона подхватили ее, не дав рухнуть на полированный паркет. Он среагировал мгновенно, его обычная холодная сдержанность исчезла перед лицом инстинктивного желания предотвратить ее падение. Он держал ее крепко, прижимая к себе, его лицо было совсем близко, теплое дыхание опаляло ее щеку.

И в этот момент, когда ее голова лежала на его плече, а мир все еще кружился перед глазами, она снова ощутила этот запах. Тот самый. Сандал, дорогой табак, неуловимая цитрусовая нота… Запах, который окутал ее тогда, в темном, пропахшем порохом кэбе, после выстрела, когда таинственный спаситель склонился над ней.

Теперь сомнений не было. Это был он. Он спас ее. Человек, которого она подозревала, которому бросала в лицо обвинения, — спас ей жизнь. Осознание этого, наложившись на шок, боль, выпитый виски и эмоциональное потрясение от ссоры, оказалось последней каплей.

Она подняла голову, ее помутневший взгляд встретился с его глазами — теперь в них не было гнева, лишь что-то иное, непонятное — тревога? Растерянность? Она видела его губы, так близко… Губы, которые только что произносили угрозы… Губы, которые, возможно, хранили ответы на все вопросы…

Силы оставили ее. Мир окончательно накренился и погрузился во тьму. Последнее, что она помнила, прежде чем сознание покинуло ее, — это ощущение твердости его губ под подушечками пальцев, которыми она коснулась его в легком, полубессознательном движении…

Мир для Вивиан померк в тот самый миг, когда ее пальцы коснулись его губ; тело обмякло, став внезапно безвольным и тяжелым, голова откинулась ему на плечо, разметав по темному бархату его сюртука выбившиеся из прически темно-каштановые пряди. Николас Сент-Джон на долю секунды замер, держа ее на руках посреди огромной, тихой библиотеки. Отсветы камина плясали на его темном сюртуке и ее бледном лице, на тяжелом шелке ее платья темного бутылочного цвета, создавая почти сюрреалистическую картину. Легкое, почти невесомое касание ее пальцев — последнее осознанное движение перед тем, как она погрузилась в темноту, — все еще ощущалось на его коже призрачным теплом, вызывая глухое, непрошеное смятение под ледяной броней самоконтроля. Он ожидал чего угодно — продолжения обвинений, слез ярости, даже попытки ударить его, — но не этой внезапной, хрупкой слабости, не этого тихого падения в его руки.

Раздражение — острое, почти злое — было его первой осознанной реакцией. Эта женщина была невыносима. Несносный, упрямый, безрассудный ребенок, играющий с огнем и постоянно сующий свой хорошенький гордый носик в дела, которые ее совершенно не касались. Ее слова, брошенные с такой яростью, все еще звучали в ушах. Неужели она действительно считает его чудовищем? Способным на хладнокровное убийство, на интриги, на шантаж? Мысль была абсурдной, но ее обвинения, полные праведного гнева, задели его сильнее, чем он хотел бы признать.

Однако раздражение быстро вытеснил инстинкт — тот самый, что заставлял его всегда контролировать ситуацию, действовать быстро и точно. Он подхватил ее обмякшее тело, не позволяя ему соскользнуть на пол. Она была поразительно легкой, почти невесомой в его руках, и эта физическая хрупкость разительно контрастировала с той стальной волей и отчаянной смелостью, что горели в ее глазах всего минуту назад. Слабый аромат вербены, исходящий от ее волос, смешался с горьковатым запахом виски и его собственным одеколоном, создавая странный, будоражащий коктейль.

Он огляделся — библиотека была погружена в тишину, нарушаемую лишь треском огня в камине и мерным боем старинных часов. Звать Перкинса? Нет. Дворецкий был образцом такта, но даже его молчаливое осуждение или любопытство были сейчас совершенно ни к чему. Эту ситуацию он должен был разрешить сам.

Осторожно, стараясь двигаться плавно, чтобы не причинить ей боли, хотя сама эта вынужденная близость вызывала у него сложное чувство неловкости и протеста, он поднял ее на руки. Ее голова безвольно склонилась ему на грудь, одна рука безжизненно повисла. Он пересек расстояние до большого кожаного дивана цвета темного меда, стоявшего в тепле камина, и аккуратно опустил ее на мягкие подушки. Ее бледное лицо в неровном свете огня казалось почти неземным, прозрачным, темные ресницы неподвижно лежали на щеках. Высокий строгий воротник ее платья из темно-зеленого шелка все еще плотно облегал шею, и Николас, помедлив лишь мгновение, осторожно, двумя пальцами, расстегнул крошечную верхнюю пуговицу с ониксовой брошью у горла, давая ей возможность дышать свободнее.

И тут он увидел их. Под отогнутым краем темного файдешинового воротника, на нежной, белой коже ее шеи багровели уродливые следы чужих пальцев — жестокие, темные пятна, оставленные грубой силой напавшего на нее человека. Те самые следы, которые он видел уже однажды и которые вызвали в нем приступ неуправляемой ярости. Теперь, вблизи, при свете камина, они выглядели еще страшнее, еще более унизительно на фоне ее бледности и беззащитности. Его кулаки непроизвольно сжались так, что побелели костяшки пальцев. Бессильная, холодная ярость на этот жестокий мир, который с такой легкостью ломал и калечил все чистое и смелое, который позволял подонкам поднимать руку на тех, кто слабее физически, — ярость на этот мир и, возможно, на самого себя, за то, что не смог уберечь, не смог предотвратить, — опалила его изнутри. Он заставил себя разжать кулаки, глубоко вдохнуть, возвращая лицу непроницаемое выражение, но во взгляде его янтарных глаз на мгновение промелькнуло что-то темное и опасное. Эта хрупкая девушка, такая упрямая, такая смелая, посмевшая бросить вызов сильным мира сего, платила слишком высокую цену.

Он вспомнил тот вечер в борделе Мадам Роусон, когда чрезмерно независимая, скандально настойчивая, возмутительно самоуверенная журналистка, не зная, кто он, пыталась проникнуть в мир, куда ей не следовало. Уже тогда эта зеленоглазая девчонка заинтриговала его — не столько своей дерзостью, сколько тем, что не пыталась ни очаровать его, ни угодить. Она стояла перед ним так, как не стояла ни одна женщина — с прямой спиной, твердым взглядом и достоинством в каждом движении. И бросала ему вызов, не задумываясь о последствиях.

Он выпрямился, глядя на нее сверху вниз. Что теперь? Мысли метались с непривычной для него быстротой. Эта женщина — проблема. Опасная проблема. Она слишком много знает или слишком близко подобралась к правде. Ее расследование об «Atlantic Cargo», ее интерес к Блэкмору, ее неосторожные вопросы о его отце… Она стала мишенью. И она стала угрозой. Угрозой его планам, его безопасности, покою его семьи. И все же… он спас ее в том переулке. Почему? Сам не мог до конца ответить на этот вопрос. Инстинкт? Благородство, о котором она так язвительно говорила? Или просто нежелание позволить грубой силе расправиться с той, кто, при всем своем безрассудстве, вызывал у него странное, противоречивое чувство, похожее на уважение к ее отваге или же… это было нечто большее?