Елизавета Горская – Между строк и лжи. Книга 2 (страница 24)

Ноющая боль в лодыжке тут же напомнила о себе, заставив ее поморщиться и сменить положение. Костыли у стола выглядели нелепым, унизительным символом ее вынужденного бездействия, ее заточения в этих четырех стенах, пока Дэш где-то там, снаружи, рисковал, пытаясь распутать этот клубок.

Она снова взглянула на большие настенные часы над дверью кабинета Грэма. Время тянулось мучительно медленно. Редакция жила своей жизнью: стучали машинки, звонили телефоны, кто-то громко смеялся у стола Фрэнка Дойла, Джинни Марлоу семенила между столами, разнося почту. День тянулся, как резиновый, каждый звонок телефона, каждый окрик редактора, каждое появление секретаря с очередной пачкой корреспонденции заставляли ее вздрагивать, ожидая… чего? Новых угроз? Вестей от Дэша? Или просто наступления этого рокового девятичасового рубежа?

Вивиан пыталась сосредоточиться на описании гранитных львов у входа в Публичную библиотеку, но буквы расплывались перед глазами, а мысли упрямо возвращались к предстоящей встрече. Бикон-стрит, двенадцать. Дом Николаса Сент-Джона. Сама мысль об этом заставляла сердце сжиматься от смеси страха и запретного, почти болезненного любопытства.

Явиться одной, вечером, в дом холостяка, чья репутация была столь же безупречна в высшем свете, сколь и сомнительна в темных закоулках его деловой империи… Это было не просто нарушением приличий — это было откровенным вызовом, безрассудством, на которое решилась бы не каждая суфражистка, не говоря уже о леди из приличной семьи Харперов. Тетушка Агата упала бы в обморок, узнай она об этом. Но тетушка была далеко, а опасность — слишком близко.

Он предлагал информацию. Ключ к убийству, к инсценировке, к тайне «Atlantic Cargo». Могла ли она отказаться? Нет. Журналистская хватка, упрямство, унаследованное от отца, и то самое качество, которое Сент-Джон язвительно назвал безрассудством, не позволяли ей отступить. Она пойдет. Но как вести себя? Быть напуганной жертвой, ищущей защиты? Или дерзким репортером, требующим ответов? Он видел ее и такой, и другой. Видел ее слезы и ее гнев, ее слабость и ее силу. Что произведет на него большее впечатление сейчас?

Она снова посмотрела на часы. Стрелки едва сдвинулись. Нужно было что-то делать, чтобы убить время, чтобы отогнать назойливые мысли. Она снова попыталась печатать, но пальцы стучали по клавишам невпопад. Скомкав очередной лист, она со вздохом откинулась на спинку стула.

— Тяжелый день, мисс Харпер? — раздался рядом тихий, сочувствующий голос Джинни Марлоу. Миниатюрная секретарша стояла у ее стола с пачкой писем в руках, ее светлые волосы выбивались из-под скромной ленты, а голубые глаза смотрели с искренним беспокойством. — Вы совсем бледная. И нога… Вам бы домой, отдохнуть.

— Все в порядке, Джинни, спасибо, — Вивиан заставила себя улыбнуться. — Просто немного устала. Скоро пойду.

— Мистер Уиттакер звонил несколько раз, — понизив голос, сообщила Джинни. — Спрашивал, как вы. Кажется, он очень волнуется. Сказал, что задержится, но просил передать, чтобы вы его не ждали и обязательно взяли кэб до самого дома.

Сердце Вивиан снова сжалось — на этот раз от укола вины. Дэш… Он волнуется, ищет информацию, рискует ради нее, а она скрывает от него предстоящую встречу, которая может оказаться ловушкой. Но она не могла ему рассказать. Не сейчас.

— Спасибо, Джинни. Я так и сделаю, — пообещала она, отворачиваясь к окну, чтобы секретарша не увидела смятения на ее лице.

Вивиан снова посмотрела на часы. Почти шесть. Кабинет мистера Грэма был темен — редактор уже ушел. Предписание «сидеть в редакции» можно было считать условно выполненным. Она не могла больше здесь оставаться, взаперти со своими мыслями и этой дурацкой статьей. Решительно, стараясь не обращать внимания на ноющую боль в лодыжке, она начала собирать свои вещи. Сложить немногочисленные бумаги, найти перчатки, пристроить неудобный кожаный портфель так, чтобы он не мешал управляться с костылями… Это потребовало усилий и предельной концентрации, чтобы не выдать своего напряжения и боли неловким движением.

Она поднялась, крепко опираясь на костыли, чувствуя на себе несколько сочувствующих или просто любопытных взглядов, которые проводили ее до самой двери. Она проигнорировала их, медленно, но упрямо двигаясь к выходу, ее спина была прямой, а подбородок — гордо вскинут.

Толкнув тяжелую дубовую дверь редакции, Вивиан, закутанная в пальто, с портфелем в одной руке и опираясь на костыли другой, шагнула из мира лихорадочной суеты и запаха краски навстречу сгущающимся ноябрьским сумеркам. Влажный, пронизанный гарью угольных печей воздух ударил в лицо, заставив поежиться. Улицы стремительно темнели, и газовые фонари, только что зажженные пробегавшим фонарщиком, начинали отвоевывать у сумерек дрожащие, неверные островки света на мокрой брусчатке, где еще блестели следы недавнего дождя. Дневной грохот экипажей сменился более редким, но отчетливым цокотом копыт частных кэбов, спешащих развезти по домам припозднившихся служащих. Из окон домов на Тремонт-стрит уже лился теплый свет, рисуя на тротуарах уютные прямоугольники, а из труб вился дым, смешиваясь с низкой облачностью. Этот переходный час, когда день еще не совсем ушел, а вечер не полностью вступил в свои права, показался ей особенно тревожным, полным неясных предчувствий перед встречей, ожидавшей ее на Бикон-стрит. Она подняла руку, подзывая свободный кэб, и, стараясь не морщиться от боли в ноге, с трудом забралась внутрь, назвав кучеру свой адрес на Маунт-Вернон-стрит.

Поездка домой прошла в тумане усталости и тревожных мыслей. Пустой дом встретил ее тишиной и запахом лаванды. Она сменила белую блузку с юбкой на платье из шелкового атласа, чей глубокий, бутылочный цвет выгодно подчеркивал аристократическую бледность ее кожи и яркий блеск серо-зеленых глаз, его крой полностью соответствовал последним веяниям моды, постепенно отходящим от излишней пышности прошлых лет, но сохраняющим элегантность линий: шею плотно обхватывал высокий стоячий воротник-стойка из матового черного файдешина, придающий облику строгость и благородство, скрепленный спереди крупной брошью из оникса, от ворота на плечи и грудь ниспадала широкая, фигурная кокетка, выполненная из тончайшего кружева, витиеватый узор которого напоминал переплетение осенних листьев, вышитый нитями теплого, темно-золотистого, почти бронзового оттенка, изящный фестончатый край кокетки мягко обрамлял вырез, ложась на темную ткань лифа. Переодевшись, Вивиан проверила на всякий случай письмы в тайнике секретера и портсигар с ножом, по обыкновению спрятанный в глубине ридикюля.

Стрелки часов неумолимо приближались к девяти, когда наемный кэб — добротный, закрытый, без лишней роскоши — мерно покатил ее по направлению к Бикон-стрит. Внутри экипажа пахло выделанной кожей и легкой сыростью осеннего вечера. За окнами мелькали огни респектабельных кварталов, газовые фонари отражались расплывчатыми пятнами в мокрых стеклах. Вивиан сидела прямо, не прислоняясь к спинке, руки в темно-зеленых перчатках крепко сжимали ридикюль.

Кэб свернул на Бикон-стрит. Здесь воздух казался иным — чище, разреженнее, без примеси угольной гари портовых районов. Улица была шире, величественнее. Высокие, строгие особняки из красного кирпича и темного песчаника выстроились вдоль тротуаров, их темные окна с тяжелыми рамами и массивные двери с начищенными медными ручками говорили о незыблемом богатстве и вековых традициях бостонской аристократии. Газовые фонари на чугунных столбах отбрасывали на мощеную мостовую ровные круги света, выхватывая из вечернего полумрака кованые ограды и безупречно подстриженные кусты в палисадниках. Тишина здесь была почти осязаемой, нарушаемая лишь цокотом копыт их собственной лошади да редким шелестом колес проезжающего мимо частного экипажа.

Наконец, экипаж замедлил ход и остановился перед домом номер двенадцать. Он не кричал о своей роскоши, но каждая его деталь свидетельствовала о статусе и вкусе владельца. Четырехэтажный особняк из темного, почти черного кирпича, с высокой мансардной крышей, он стоял чуть в глубине, отделенный от тротуара невысокой, но массивной оградой из кованого железа со сложным узором и воротами, увенчанными фамильным гербом Сент-Джонов — теми самыми драконами, что она видела на дверце кареты. Фасад был строг и симметричен: высокие окна с белыми рамами смотрели на улицу сдержанно и чуть надменно, парадное крыльцо с несколькими гранитными ступенями вело к массивной двери из полированного дуба с тяжелым бронзовым молотком. В отличие от соседних домов, где в окнах горел теплый свет, здесь большинство окон были темными, лишь в одном или двух на первом этаже виднелся приглушенный свет из-за плотных портьер. Весь облик дома создавал впечатление не показного богатства, а скорее — силы, уверенности, замкнутости и, возможно, тщательно оберегаемых тайн. Он внушал уважение и одновременно — холодок тревоги.

Вивиан торопливо расплатилась с извозчиком, сунув ему в руку несколько монет сверх положенного, лишь бы он поскорее уехал и не задерживал на нее свой любопытный взгляд. Она выбралась из кэба, стараясь не опираться слишком сильно на больную лодыжку, и на мгновение замерла на тротуаре, глядя на громаду дома. Здесь, вблизи, он казался еще более неприступным, его темные окна — словно пустые глазницы, хранящие чужие секреты.