Елизавета Горская – Между строк и лжи. Книга 2 (страница 21)

Она видела, как его плечи, до этого расслабленные, чуть напряглись. Прошла мучительно долгая секунда, прежде чем он ответил, его голос был ровным, почти безразличным, но в этой бесцветности таилась застарелая усталость или тщательно скрываемый гнев.

— Весьма вероятно, мисс Харпер, — произнес он, не глядя на нее. — Почерк схож. Грубый, жестокий, но эффективный.

Его лаконичный ответ не давал ничего, кроме подтверждения очевидного. Ни тени удивления, ни желания поделиться информацией. Вивиан почувствовала укол раздражения. Он явно знал больше. Она колебалась, стоит ли спрашивать дальше. Вопрос об «Atlantic Cargo» или его отце казался сейчас слишком рискованным, слишком прямым. Но молчать было невыносимо.

— Они… — она снова понизила голос, — охотятся и за вами тоже?

На этот раз он медленно повернул голову, и его янтарные глаза встретились с ее взглядом. В их глубине не было ответа — лишь холодная, непроницаемая оценка.

— Мои дела, мисс Харпер, как я уже говорил, не ваша забота, — отрезал он. — Сосредоточьтесь на своей безопасности. И на том, чтобы не совершать больше опрометчивых поступков, которые могут стоить вам — или кому-то еще — слишком дорого.

Он снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Вивиан поджала губы, чувствуя смесь досады и бессилия. Он снова воздвиг стену, оставив ее наедине с ее страхами и догадками. Но одно она поняла точно: он признал, что за ними стоят одни и те же враги. И он не собирался делиться с ней своими планами или подозрениями. Она снова была одна в этой опасной игре, несмотря на то, что сидела сейчас в его роскошном автомобиле.

ГЛАВА 11

Щелчок замка за спиной прозвучал в гулкой тишине холла неестественно громко, окончательно отрезая Вивиан от мокрой, недружелюбной улицы и оставляя ее один на один с пустотой большого дома. Привычный запах лаванды и пчелиного воска, которым миссис Эллиот неустанно натирала дубовые панели, казался сегодня удушливым, а мерное тиканье дедушкиных часов в углу — не успокаивающим, а нервирующим, отсчитывающим мгновения ее хрупкой безопасности. Она прислонилась к прохладной стене, на мгновение прикрыв глаза и пытаясь унять дрожь в ногах. Ушибленное колено и растянутая лодыжка, перетянутая тугой повязкой доктора Хана, отзывались тупой, ноющей болью при каждом движении. Нужно было подняться наверх, в свою комнату — единственное место, где она могла почувствовать себя хотя бы относительно защищенной.

Медленно, крепко держась за резные перила из красного дерева — те самые, что помнили тепло рук ее отца, — она начала подъем по широкой лестнице, каждый шаг отзывался вспышкой боли. Добравшись наконец до своей двери, она почти ввалилась в комнату, где знакомая обстановка — стопки книг, письменный стол под окном, кровать под зеленым шелковым балдахином — показалась спасительным островом в бушующем море. Повернув ключ в замке, она прислонилась спиной к двери, тяжело переводя дыхание.

Тишина комнаты, обычно дарующая покой и возможность сосредоточиться, сейчас давила, усиливая ощущение одиночества. Вивиан пересекла комнату, подойдя к туалетному столику. В треснувшем зеркале отразилось ее бледное лицо, темные круги под глазами залегли глубже, а синяк на щеке, несмотря на старания доктора Хана, все же проступал лиловым пятном. Она осторожно коснулась шеи — боль и унижение от пережитого смешивались с холодной, твердой решимостью.

Скинув тяжелое, мокрое пальто, она бросила его на кресло. Затем, превозмогая боль, стянула с себя изорванное, испачканное вечернее платье — еще вчера оно казалось ей воплощением элегантности, а теперь выглядело жалкой тряпкой, немым свидетельством ее безрассудства и опасности, которой она подверглась. Безобразная прореха на юбке зияла, напоминая о паническом бегстве по плющу. Она с отвращением отшвырнула его в угол.

Облачившись в домашний пеньюар, Вивиан подошла к письменному столу. Руки ее слегка дрожали, когда она достала из атласного ридикюля, пачку писем, перевязанных бечевкой. Письма сенатора Рэндольфа Роберту Чендлеру. Опасный трофей, стоивший ей тех крох уважения, которые если и были у Сент-Джона по отношению к ней, теперь вероятно разбились вдребезги после того, как она предстала перед ним грязная, жалкая, с ободранными, как в детстве, коленками, да еще и застигнутая врасплох при незаконном проникновении на частную территорию. Она стиснула зубы. Какое ей, в сущности, дело до того, что думает о ней этот непроницаемый, высокомерный аристократ? И все же… мысль о том, что в его глазах она теперь выглядит не просто безрассудной журналисткой, а вульгарной воровкой, лезущей в чужие секреты через балконную дверь, была неприятна, как привкус желчи. Не потому, что ей нужно было его одобрение — о нет! — а потому, что его мнение, его влияние в этом городе были силой, с которой приходилось считаться. И потерять даже гипотетическое уважение такого человека означало стать еще более уязвимой в этой войне, где враги были невидимы, а союзники — ненадежны.

Но письма были у нее. Доказательство связи Рэндольфа с Блэкмором, ключ к тайне «Atlantic Cargo». Оружие. Но оружие обоюдоострое, способное ударить и по ней самой, и, возможно, даже по семье Сент-Джона. Да, цена этого трофея была высока. Но отступать было поздно.

Она села за стол, развязала бечевку и осторожно разложила перед собой листы плотной бумаги с гербом Сената. Свет настольной лампы упал на четкие, властные строки. Она склонилась над первым листом, ее серо-зеленые глаза быстро забегали по строчкам, впитывая каждое слово. Почерк сенатора Рэндольфа был разборчивым, почти каллиграфическим, но в резких росчерках и сильном нажиме пера угадывалась скрытая нервозность или нетерпение. Содержание было осторожным, полным иносказаний — «наш общий друг Б.», «необходимость обеспечить его уединение и молчание», «финансовые договоренности, требующие деликатности», — но смысл был ясен до пугающей очевидности. Формулировки были сухими, деловыми, но за ними сквозила холодная безжалостность. Рэндольф не просто просил Роберта Чендлера «проявить благоразумие» в отношении «общего друга Б.» — он отдавал приказы, подкрепленные чеком на круглую сумму. Приказы, касающиеся молчания, уединения, возможно, даже «окончательного решения проблемы», если «друг» станет слишком беспокойным. Так вот как исчезали люди в этом городе… И все это — из-за старых грехов «Atlantic Cargo».

Блэкмор. Сэмюэль Блэкмор, третий, пропавший директор «Atlantic Cargo». Рэндольф не просто знал, где он, — он контролировал его, платил ему за молчание, возможно, прятал. Год назад. Значит, Блэкмор был жив, по крайней мере, тогда. Письма Роберту Чендлеру — сыну другого директора, погибшего при «несчастном случае». Так значит, Роберт был сообщником? Или пешкой в игре Рэндольфа? И знал ли об этом его отец, Арчибальд Чендлер? Был ли его «несчастный случай» действительно несчастным?

А Сент-Джон? Знал ли он об этом? Его отец был связан с компанией, как выяснил Дэш. Мог ли Николас пытаться защитить имя семьи, играя свою сложную игру, где она, Вивиан, оказалась лишь случайной фигурой, которую он то спасал, то предупреждал, преследуя собственные, неведомые ей цели? Его гнев при виде ее синяков казался искренним, как и шок от известия об инсценировке… Но верить ему? После его же слов «Не доверяйте никому»? Это было бы верхом наивности.

И Дэш… Рассказать ему? Он бы немедленно бросился в бой, готовый разорвать Рэндольфа на части, но его слепая ненависть к Сент-Джону могла помешать увидеть всю картину целиком, если Николас действительно не был главным злодеем. Нет, пока она должна действовать одна. Хранить эту тайну, это оружие, до подходящего момента.

Вивиан откинулась на спинку стула, чувствуя, как холодок пробежал по спине, несмотря на тепло пеньюара. Эти листы бумаги, исписанные элегантным почерком сенатора, были не просто письмами. Это был динамит. Достаточно одной искры — одной публикации — чтобы взорвать репутацию, карьеру, возможно, и жизнь одного из самых влиятельных людей Бостона. И она держала этот динамит в руках.

С этой мыслью она решительно встала. Письма нужно было спрятать. Надежно. Не просто в ящик стола или под матрас. Она оглядела свою комнату — убежище, которое теперь казалось таким хрупким. Ее взгляд упал на старинный секретер из темного дерева, доставшийся ей от матери. В нем был потайной ящичек, о котором знала только она, — маленькая хитрость краснодеревщика прошлого века. Дрожащими от волнения, но цепкими пальцами она нащупала неприметную пружинку под резной накладкой. Панелька бесшумно отошла в сторону, открывая небольшое углубление. Сложив письма Рэндольфа несколько раз, она поместила их в тайник и плотно закрыла панель. Теперь они были в безопасности. По крайней мере, пока.

Она подошла к окну, отодвинув тяжелую бархатную штору. Дождь прекратился, но низкие тучи по-прежнему висели над городом, скрывая звезды. Улица Маунт-Вернон спала, погруженная в тишину и полумрак, нарушаемый лишь неровным светом газовых фонарей, отбрасывающих длинные, колеблющиеся тени на мокрую брусчатку. Все казалось спокойным, почти безмятежным. Ее взгляд скользнул вниз, к основанию холма, где улица поворачивала к Чарльз-стрит. И там, в тени раскидистого вяза, частично скрытая туманом, стояла карета. Простая, темная, без гербов или каких-либо иных опознавательных знаков. Она стояла неподвижно, лошади нетерпеливо переступали на месте, выпуская облачка пара. Свет фонаря не достигал ее, оставляя в глубокой тени, но Вивиан была уверена — там, внутри, кто-то сидел. Кто-то ждал. Кто-то наблюдал за ее окнами.