Елизавета Горская – Между строк и лжи. Книга 2 (страница 17)

— Одна?! — Он схватил ее за руку. — Ни за что! Ты хоть понимаешь, чем рискуешь?!

— Я пойду одна, Дэш, — повторила она упрямо, высвобождая руку. — Ты нужен здесь, чтобы Роберт не ушел раньше времени. Если он заметит, что нас нет, он может вернуться домой. Задержи его как можно дольше. Я справлюсь. Я должна.

Она посмотрела ему прямо в глаза — умоляюще и одновременно непреклонно. Дэш выругался сквозь зубы, провел рукой по волосам, но увидел в ее взгляде такую отчаянную решимость, что понял — спорить бесполезно.

— Черт с тобой, Харпер! — прорычал он. — Но… будь осторожна! Слышишь?!

— Услышала, — кивнула она, и, не теряя больше ни секунды, быстро пошла прочь, лавируя в толпе к выходу.

ГЛАВА 9

Снова Бэк-Бэй, снова тихие, респектабельные улицы, погруженные в ночную тишину. Но теперь эта тишина казалась зловещей, полной скрытых угроз. Вивиан велела кучеру остановиться за квартал до особняка Чендлеров и дальше пошла пешком, крадучись вдоль чугунных оград и темных палисадников. Сердце колотилось так сильно, что отдавало в висках. Страх смешивался с пьянящим азартом.

Вот и дом. Темные окна, лишь в одном или двух на первом этаже горит тусклый свет — вероятно, для прислуги. Она обошла дом сзади, пробираясь через мокрый, пахнущий прелой листвой сад. Балкон второго этажа… Как туда добраться? Она огляделась. Водосточная труба выглядела слишком хлипкой. Но вот, рядом с балконом, по стене до самого верха вился старый, мощный ствол дикого винограда или плюща, его толстые, узловатые ветви образовывали подобие грубой лестницы. Рискованно, но возможно.

Свое темно-коричневое пальто, тяжелое и теплое, она оставила под раскидистым кустом рододендрона у стены, рядом с тем местом, где по кирпичной кладке вился мощный ствол старого плюща, доставая до перил балкона второго этажа. Сердце бешено колотилось. Это было безумие. Лезть по стене в вечернем шелковом платье, рискуя сорваться, быть замеченной… Но азарт и отчаяние заглушали голос разума.

Задрав подол своего изящного, но совершенно не предназначенного для таких упражнений платья, она вцепилась в толстые, узловатые ветви плюща. Шелк предательски скользил, бальные туфли не находили опоры на влажной стене, руки царапались об острые сучки и шипы. Она лезла вверх, медленно, мучительно, задыхаясь от напряжения и страха. Ветка хрустнула под ногой, она едва не сорвалась, чудом удержавшись. Ткань на юбке зацепилась за что-то острое и порвалась с тихим треском. Наконец, ее пальцы нащупали холодные кованые прутья балконной решетки. Еще одно усилие — и она перевалилась через перила, рухнув на каменный пол балкона, тяжело дыша.

Она осторожно подергала высокие стеклянные двери, ведущие с балкона в комнату. Одна из них поддалась — не заперто! Видимо, Роберт не слишком беспокоился о безопасности своего убежища. Вивиан затаила дыхание и скользнула внутрь.

Холостяцкая спальня Роберта Чендлера разительно контрастировала с идеальным порядком остального дома. На полу валялись разбросанные газеты и журналы, на кресле — скомканный плед и пустая бутылка из-под виски, письменный стол был завален бумагами вперемешку с пепельницами, полными окурков, и грязными стаканами. Воздух был спертым, пахло табаком и алкоголем. Этот беспорядок показался Вивиан почти отталкивающим, но одновременно и говорящим — он выдавал внутренний хаос, возможно, страх и слабость хозяина комнаты.

Нужно было торопиться. Она бросилась к письменному столу. Ящики были не заперты. Она лихорадочно перебирала бумаги — счета, деловые письма, приглашения… Ничего похожего на то, что она искала. Книги на полках — в основном легкие романы и спортивные альманахи. Она проверила под кроватью, за портьерами… Где он мог их спрятать?

Ее взгляд упал на массивный дубовый комод у стены. Она выдвинула верхний ящик — белье, небрежно скомканное. Второй — носки, платки… Третий ящик поддался с трудом, он был почти полон. И там, под ворохом каких-то старых рубашек, ее пальцы нащупали плотную пачку бумаги, перевязанную простой бечевкой. Сердце заколотилось. Она вытащила пачку на свет тусклой лампы, горевшей на столе. Это были письма. Несколько писем, написанных на дорогой бумаге с тиснением — монограммой сената штата Массачусетс. Адресованы они были Роберту Чендлеру, а подпись… Вивиан не нужно было даже вглядываться, чтобы узнать этот властный, чуть витиеватый почерк. Аугустус П. Рэндольф.

Дрожащими руками она развернула первое письмо. Дата — около года назад, вскоре после смерти Арчибальда Чендлера. Текст был осторожным, полным намеков, но смысл угадывался безошибочно. Сенатор выражал «глубочайшие соболезнования» по поводу кончины «достойного джентльмена» и тут же переходил к «некоторым деликатным вопросам», касающимся «наших общих интересов» и «необходимости проявить благоразумие». Во втором письме речь шла уже более конкретно — о «неких документах», которые могли бы «бросить тень» на репутацию «многих уважаемых людей», и о «вознаграждении» за то, чтобы эти документы «не увидели свет». Третье письмо, самое короткое, содержало почти прямую инструкцию — упоминание о «нашем общем друге Б.» (Блэкмор!), которого необходимо «временно приютить» или «обеспечить его молчание» до тех пор, пока «ситуация не уляжется». И прилагался чек на весьма внушительную сумму.

Пульс стучал в висках оглушительным набатом, пока Вивиан, дрожащими от волнения и нетерпения пальцами, прятала пачку писем в потайное отделение своего атласного ридикюля. Вот они — доказательства! Черным по белому, на дорогой бумаге с гербом Сената — инструкции Рэндольфа, упоминание денег, фамилия Блэкмора… Она почти не дышала от смеси триумфа и леденящего душу страха. Роберт Чендлер, этот холеный, нервный отпрыск респектабельного семейства, оказался всего лишь платной марионеткой в руках сенатора, соучастником, скрывающим опасные тайны. Книга отца, вероятно, тоже была у него, но искать ее сейчас было бы безумием. Нужно было убираться отсюда как можно скорее, пока хозяин дома, упоенный шампанским и светской болтовней на благотворительном приеме, не вздумал вернуться раньше времени. Она бросила последний взгляд на царивший в комнате хаос — разбросанные вещи, пустые бутылки, окурки в пепельницах — и шагнула к балконной двери, ведущей к спасительному плющу.

Именно в этот момент снизу, из гулкой тишины холла на первом этаже, донесся резкий, требовательный звон дверного колокольчика. Он пронзительной трелью ворвался в напряженную тишину дома, заставив Вивиан замереть на месте, а сердце — пропустить удар и тут же бешено заколотиться от паники. Роберт! Это мог быть только он! Или Элеонора! Так рано! Они вернулись!

Страх, холодный и липкий, вытеснил все остальные чувства. Если ее застанут здесь, в его комнате, с этими письмами в ридикюле… Последствия были непредсказуемы. Она бросилась к балконной двери, почти не помня себя от ужаса. Бежать! Немедленно! Она распахнула стеклянные створки и выскользнула на холодный, мокрый камень балкона. Ночной воздух, влажный и пронизывающий, ударил в лицо, но она едва его ощутила. Теперь главным была скорость, отчаянная, безрассудная скорость. Она подхватила подол своего вечернего платья, уже не заботясь ни о его сохранности, ни о собственной безопасности, и бросилась к колючему стволу старого плюща.

Спуск превратился в хаотичное, паническое бегство. Пальцы в тонких, уже изорванных перчатках соскальзывали с мокрых, узловатых ветвей; она почти не чувствовала боли от впивающихся в кожу шипов. Каблуки вечерних туфелек, совершенно не предназначенные для таких упражнений, предательски елозили по влажной кирпичной стене, и она несколько раз едва не сорвалась вниз, чудом удерживаясь на ненадежной опоре. В какой-то момент она услышала резкий, раздирающий звук — длинный шлейф ее прекрасного серо-зеленого платья намертво зацепился за острый сук, и тончайший шелк, расшитый жемчугом и серебром, предательски треснул где-то сбоку, от подола почти до самого бедра, обнажая белый каскад батистовой сорочки и кружево чулок. Острый сук больно полоснул по ноге сквозь порванную ткань. Она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось. Последние несколько футов она почти соскользнула вниз, неуклюже рухнув на влажную, пахнущую прелой листвой землю сада, больно ударившись коленом.

Она лежала так несколько секунд, пытаясь отдышаться, унять дрожь во всем теле. Платье было безнадежно испорчено — испачканное землей, мокрое, с длинной безобразной прорехой сбоку, нескромно открывающей то, что ни одна леди не осмелилась бы показать на публике. Волосы растрепались, выбившись из прически спутанными прядями, руки и ноги горели от царапин. Но времени на осознание своего жалкого, почти комичного вида не было. Нужно было немедленно забрать свое пальто, спрятанное в густых кустах рододендрона у ограды, чтобы прикрыть этот позор и исчезнуть прежде, чем ее кто-нибудь заметит.

Пошатываясь, она поднялась на ноги и, придерживая рукой рваный подол, хромая от боли в ушибленном колене, бросилась к знакомому кусту. Раздвинула мокрые, тяжелые ветви, шаря рукой в темноте… Но на том месте, где она его оставила, было пусто. Пальто не было. Лишь влажная земля и опавшие листья. Новый приступ паники, еще более сильный, чем от звонка колокольчика, охватил ее. Не может быть! Куда оно делось?! Неужели кто-то нашел его? Кто-то из прислуги? Или… тот, кто звонил в дверь?.. Она в отчаянии огляделась по сторонам, ее взгляд метался по темному, пустынному саду.