Елизавета Ефремова – Игорь Грабарь. Жизнь и творчество (страница 15)
Созданное Грабарем в начале XX века жизнеутверждающее искусство стало своеобразным направляющим вектором, указавшим путь для дальнейшего развития русского неоимпрессионизма и его стилистического направления – дивизионизма.
Глава V
Красота разлита вокруг нас
Зимой 1907 года Игорь Эммануилович Грабарь увлеченно работал над первым вариантом многотомной «Истории русского искусства». Постепенно созревали основные идеи будущего издания, определялись важнейшие звенья этого значительного обобщающего капитального труда, базирующегося на новых документальных источниках. В появлении и осуществлении столь грандиозного замысла большую роль сыграл Иосиф Николаевич Кнебель – меценат и создатель первого в России специализированного издательства по искусству, неоднократно отмеченного высшими наградами всероссийских и международных выставок книжного дела. Кнебель, пользовавшийся большим уважением и доверием писателей и подписчиков, с 1904 года стал основным издателем книг Грабаря. Художник отмечал, что Иосиф Николаевич был исключением в среде российских издателей, так как не преследовал только коммерческие интересы, а профессионально занимался популяризацией изобразительного искусства. В отличие от обычных периодических изданий или отдельных сборников, «История русского искусства» должна была быть, по замыслу Грабаря, целостной и органично связанной во всех своих разделах. Однако непредвиденное событие прервало интенсивную литературную и исследовательскую деятельность художника-ученого. 29 августа 1908 года на адлерскую дачу ночью забрались грабители и тяжело ранили спящего Игоря Эммануиловича. Только через сутки к нему вернулось сознание, и, если бы не его крепкое здоровье, все могло бы окончиться гораздо хуже[68]. Тем не менее даже в этом драматическом инциденте Грабарь находил свои позитивные стороны. Он вспоминал:
«Дни, следовавшие непосредственно за моим ранением и началом выздоровления, были лучшими в моей жизни. Со всех концов России и из-за границы я получал сочувственные и поздравительные письма. Люди, дувшиеся на меня за статьи в “Весах” или за неосторожно оброненные слова, забыв все, слали нежные письма»[69].
По воспоминаниям художника, огромным подарком для него стала полученная им в это время от итальянского историка искусства Витторио Пика монография, посвященная его творчеству. В сентябре 1908 года выздоравливающий художник вернулся в Москву. В эти дни он писал Алексею Алексеевичу Луговому: «Меня привезли с Кавказа в Москву на этих днях, и вслед за этим переслал мне отец и Ваше славное доброе письмо. Вот я и сам, хоть и плохо и каракулями, а все же могу Вам ответить. Вы знаете, какой я всегда был жизнерадостный, – так вот теперь Вам покажется, вероятно, странным, что я таким и остался: ни капли не стал мрачнее смотреть на вещи и все так же думаю, что мир божественно хорош, красота разлита вокруг нас чьей-то безумно расточительной рукой, и бесконечно хороша жизнь. Боже мой, когда опять увидел солнце, я думал, что бедная моя голова не выдержит и я захлебнусь от счастья…»[70]
Едва встав на ноги и еще передвигаясь с большим трудом, Грабарь уже снова работал в мастерской. Надежда на лучшее будущее, на торжество добра над злом никогда не оставляла Игоря Эммануиловича. Свойственный ему от природы оптимизм вселял в него веру в безграничность возможностей человека, твердо стоящего на пути самосовершенствования. Во время болезни Игорь Эммануилович давно уже мечтал о Дугине, представлявшемся ему «какой-то обетованной страной и хрустальной сказкой»[71]. Наконец, в октябре он вновь оказался на лоне природы. Даже будучи тяжело больным, Грабарь, постоянно обремененный неотложными делами, не мог не работать. Счастливое безделье было неведомо невероятно деятельному и инициативному художнику, который, не считаясь со временем, с раннего утра и до позднего вечера отдавал живописи или научным изысканиям всю свою энергию и темперамент. И во время болезни, с большим трудом, но он все же возобновил работу над «Историей русского искусства», а едва окрепнув, приступил к осуществлению своего давнего замысла: созданию серии зимних пейзажей, которую он назвал «День инея». Она была задумана еще в 1904 году, когда он впервые «открыл» для себя в русской зиме это фантастически прекрасное явление. Тогда его внимание привлек покрывающий землю, деревья и строения слой инея, образовавшийся после ясной холодной безветренной ночи. Искрящиеся на утреннем солнце ледяные кристаллы создавали белый, причудливый, тонкий узор фантастической красоты. Художник вспоминал: «Был солнечный морозный день после нескольких дней оттепели. Иней сверкал бриллиантовыми кружевами на бирюзовой эмали неба. Я весь день ходил как во сне, наслаждаясь, наблюдая и готовясь наутро начать вещь, которая, казалось мне, должна выйти невиданной по теме и живописному напряжению»[72]. Но эта красота быстро исчезала под первыми же лучами утреннего солнца, поэтому художнику надо было успеть написать этюд за очень короткое время, к тому же и масляная краска от холода постоянно застывала. Работа на пленэре на тему инея так увлекла Грабаря, что, несмотря на разного рода обстоятельства и дела, он после недолгого пребывания в Санкт-Петербурге вернулся в Дугино. Накануне своего отъезда художник отправил письмо отцу, в котором писал:
«…во что бы то ни стало необходимо застать еще зиму, а не раннюю весну. Необходимо это для одной начатой картины, к которой должен сделать целый ряд этюдов и наблюдений, иначе она отсрочится на год»[73].
В Дугине художнику открылась фантастическая картина – настоящая зимняя сказка: покрытые инеем сугробы и деревья, освещенные светом преломленных солнечных лучей, завораживали искрящимся блеском причудливого узора. Сосредоточенно работая в невероятно быстром темпе на пленэре, он пытался передать переменчивые и многообразные состояния воздушной среды и зимнего освещения, запечатлеть на полотне возникающие от этого постоянного атмосферного движения мимолетные световые и пространственные эффекты. Пейзажи этого времени «Морозное утро. Розовые лучи», «Иней. Догорающий день» (оба – 1906 года), «Заход солнца», «Зимнее утро» (оба – 1907 года) объединены единой мягкой тональной гаммой. Используя сложное цветовое построение, художник ритмично распределяет акценты белого цвета, образовывая освещенные плоскости из сливающихся друг с другом оттенков разного цвета. Светлый колорит создает ощущение спокойствия и гармонии.
«Работа над инеем вновь разбудила задремавший было в дни всякой “учености” живописный задор. Немного на свете таких потрясающих по красочной полифоничности моментов, как солнечный день инея, где цветовая гамма, ежеминутно меняясь, окрашивается в самые фантастические оттенки, для которых на палитре не хватает красок»[74].
С этого времени необычная тема инея стала одной из основных в творчестве художника. Интерес к ней возник вновь после трагического происшествия в Ялте. Грабарь вспоминал: «Весь декабрь я провел в Дугине, с азартом принявшись за живопись. Ее мне не запрещали, а от умственной работы, в частности от занятия историей искусства, категорически рекомендовали воздержаться. Я слушался и с наслаждением отдался живописи»[75]. Просматривая огромное количество небольших зимних этюдов разных лет, в которых он запечатлел разнообразные состояния природы, он остановился на живописном наброске 1906 года. Взяв его за основу, Грабарь создал один из лучших своих пейзажей «Сказка инея и восходящего солнца» (1908). Из-за того, что художник ходил с трудом, опираясь на трость, он написал пейзаж не на открытом воздухе, а в мастерской. В ясной уравновешенной композиции с размеренным ритмом изображенных на переднем плане деревьев художнику удалось убедительно передать величественное пробуждение природы. Светлый колорит, образованный небольшими голубыми, розовыми и золотистыми мазками цвета, воссоздает неповторимый узор искрящихся в лучах восходящего солнца мельчайших частиц инея, пронизывающих воздушное пространство. Пейзаж «Сказка инея и восходящего солнца» стал мощным завершающим аккордом разработанной Грабарем живописной системы дивизионизма. Несмотря на большой успех картины, склонный к беспощадной самокритике художник писал:
«Ее безмерно хвалили, но я был ею недоволен: этюд выражал неизмеримо тоньше и лучше охватившее меня на натуре впечатление в тот памятный инейный день. Такой феерической “сумасшедшей” расцветки, как тогда, я уже более никогда не видел. И эта картина вышла не такою, какой была задумана. Мне хотелось, суммировав все, что я взял от импрессионизма, дать его достижения в некоем претворенном виде, в плане большого декоративного построения, в аспекте синтеза, обобщающего его дробные элементы в упрощенное цветовое и световое видение. Этого не вышло: погнавшись за блестками инея, сверкавшими разноцветными бриллиантами на густом, еще предрассветном небе, я измельчил и раздробил поверхность картины, не дав ни впечатления, ни синтеза»[76].
На выставке «Союза русских художников» 1908–1909 годов вместе с натюрмортами «Неприбранный стол» и «Дельфиниумы» экспонировался также и пейзаж «Сказка инея и восходящего солнца», пользовавшийся большим успехом у публики. Тема инея в творчестве Грабаря стала программной на долгие годы. В разные периоды жизни художник создавал изумительные по красоте зимние пленэрные пейзажи, вошедшие в сюиту «День инея», и среди них «Иней. Последние лучи» (1918), «Косые лучи», «Роскошный иней», «Солнце поднимается» (все – 1941 года), «Иней. Палевое небо» (1945). В отличие от картин, написанных в дивизионистской манере, они возвращают нас ко времени увлечения художника живописью импрессионистов.