Елизавета Ефремова – Игорь Грабарь. Жизнь и творчество (страница 17)
Единственным сохраненным полностью разделом старой экспозиции был зал древнерусской живописи, расположенный на втором этаже Галереи, откуда начинался осмотр, все же остальное было самым кардинальным образом изменено. Чтобы оценить всю значимость произошедших перемен, необходимо более подробно остановиться на новом экспозиционном маршруте, предложенным и осуществленным Грабарем. После знакомства с древнерусской живописью посетитель попадал в залы, где было представлено искусство XVIII и XIX веков. Особые разделы посвящались творчеству В. Г. Перова, И. Е. Репина, В. И. Сурикова, В. М. Васнецова, М. А. Врубеля, И. И. Левитана, В. А. Серова, а также мастерам «Мира искусства» и «Союза русских художников». Нижний этаж отвели для экспонирования произведений А. А. Иванова, Н. Н. Ге, В. Д. Поленова и В. В. Верещагина. Здесь же разместили экспозицию академической и исторической живописи, а также графические произведения русских художников XVIII–XX веков. В двух залах демонстрировалось собрание западноевропейской живописи, включавшее коллекцию Сергея Михайловича Третьякова. Три последних зала были посвящены творчеству современных художников.
Грабарь имел мужество полностью взять на себя ответственность за изменение исторической экспозиции, созданной при жизни Павла Михайловича Третьякова, и расположить произведения, опираясь на научно обоснованные принципы хронологической последовательности и монографической упорядоченности.
Это было сделать нелегко, так как в духовном завещании основателя Галереи было ясно выражено желание не менять облик собрания после его смерти, но это касалось прежде всего его пополнения новыми произведениями. Однако к моменту вступления Игоря Эммануиловича на пост попечителя Галереи этот завет был уже давно нарушен и в фонды поступили новые произведения крупных русских художников, в том числе и самого Грабаря. Тем не менее, в официальных кругах и среди художников росло недовольство проведенной реорганизацией экспозиции. Складывалась оппозиция, делавшая работу Совета крайне напряженной. Грабаря обвиняли не только в перевеске картин, но и в тенденциозности комплектования. Между тем, только за 1914 год благодаря слаженной работе Совета Галереи были приобретены подлинные шедевры, чем Игорь Эммануилович очень гордился, так как в этом, несомненно, была и его заслуга. Среди них – «Портрет А. С. Пушкина» О. А. Кипренского, «Разборчивая невеста» П. А. Федотова, картины Д. Г. Левицкого, В. А. Серова, М. А. Врубеля и многих других выдающихся русских художников. Верными помощниками Грабаря во всех его начинаниях стали избранные в Совет Галереи архитектор, автор проекта и строитель Музея изящных искусств Р. И. Клейн, московские коллекционеры А. П. Ланговой и князь С. А. Щербатов, старшая дочь П. М. Третьякова Вера Павловна Зилоти. Многие понимали, как труден пост попечителя. Так, Николай Константинович Рерих писал Грабарю:
«Конечно, Тебя не с чем поздравить с избранием, но Третьяковку поздравить можно. Все-таки Москва молодец, не боится свежих людей»[83].
Грабарь со свойственным ему энтузиазмом, что называется, с головой, погрузился в совершенно новую для него область деятельности – музейное строительство. Приходится только удивляться его неутомимости в достижении поставленной высокой цели преобразования старой Третьяковской галереи. Уделяя большое внимание экспозиции, Игорь Эммануилович в то же время понимал, что музей должен стать не только хранилищем художественных произведений, но и местом их научного изучения. Он предпринял большие усилия для инвентаризации собрания и начал работу по составлению первого каталога, а также организовал систематическую работу по реставрации произведений.
После устройства новой экспозиции, а также расширения собрания за счет приобретения новых произведений в художественной среде началась настоящая кампания против Грабаря. Однако его сторону приняли Илья Ефимович Репин и Василий Иванович Суриков, которые пользовались непререкаемым авторитетом в художественных кругах.
В восторженном отзыве Репина о новой экспозиции Третьяковской галереи он писал: «Какое счастье, что Господь… послал нам Игоря Грабаря! Да, И. Э. Грабарь, кроме всех своих художественных достоинств, – еще человек необычайной доблести, беззаветной храбрости <…> огромная и сложная работа Игоря Грабаря на славу галереи П. М. Третьякова!»[84]
В своем открытом опубликованном письме Суриков также дал положительный отзыв о деятельности нового попечителя Галереи и, в частности, отметил: «Многие нападают на эти преобразования, но совершенно напрасно. Что картинам нужно? Свет! И вот этого, благодаря усилиям и трудам администрации галереи, вполне удалось достигнутъ. Какая дивная огромная зала получилась с вещами Репина. Их только теперь и можно видеть в настоящем виде. Этюды Иванова к “Явлению Христа народу” стали особенно яркими и колоритными от света. <…> Но по эффекту лучше всех брюлловская зала. Ничто теперь не мешает смотреть. Перегородки убраны, многие картины старых русских мастеров, запрятанные под потолок и в углы, совершенно мне не известные, и теперь для меня – новость и доставляют наслаждение, поставленные на свет… Колоссальный труд еще не закончен. Покойному П. М. Третьякову просто некогда было заниматься систематическим размещением картин. Ему важно было одно: чтобы нужные для его галереи картины не ушли мимо…»[85] 4 сентября 1913 года в Думе состоялось совещание гласных с подробным сообщением Игоря Эммануиловича о произведенной им перевеске картин, и уже по прошествии нескольких дней на специальном заседании вопрос, наконец, был решен в пользу нового попечителя[86]. Оставаясь художественным музеем общенационального значения, обновленная Галерея приобрела статус современного центра по изучению русского искусства, и это было несомненной заслугой Игоря Эммануиловича Грабаря. Изданный в 1917 году под его редакцией каталог собрания стал результатом впервые предпринятой колоссальной тщательной работы по научному изучению и описанию коллекций Третьяковской галереи. Громкое дело закончилось полной и безоговорочной победой Игоря Эммануиловича, для которого музейная работа была не службой, а подлинным наслаждением, так как она давала возможность, не встречая никаких препятствий, изучать русское искусство в подлинниках, что, несомненно, было для художника-ученого очень важно. Тем не менее после затянувшегося «процесса» он не без горечи вспоминал:
«Если бы я мог предвидеть, что последует за моим избранием и вступлением в обязанности руководителя галереи, что придется мне пережить, свидетелем и мишенью каких интриг придется вскоре быть, я бы, конечно, не решился на такой шаг. Но я был неопытен и не искушен в общественных и думских делах. Я согласился главным образом потому, что судьба давала мне, наконец, в руки тот огромный историко-художественный материал, который собран в Третьяковской галерее, и я мог оперировать им для своей истории русского искусства не на расстоянии, как раньше, а вблизи, на “художественную ощупь”. Это было слишком соблазнительно, и против этого я не мог устоять»[87].
Облик Игоря Эммануиловича Грабаря этого времени запечатлен в великолепном портрете 1916 года, созданном Борисом Михайловичем Кустодиевым. Несмотря на законченность и тщательную проработанность, портрет является подготовительным этюдом, исполненным в технике пастели к картине «Групповой портрет художников “Мира искусства”» (1920). Созданный Кустодиевым образ отличается большой жизненностью, выразительностью психологической характеристики и неким, присущим Борису Михайловичу, теплым ироничным отношением к модели. Он как будто немного подшучивает над Грабарем, который в свои сорок пять лет никак не мог остепениться и по-прежнему сохранял юношескую порывистость, энергичность и жизнерадостность.
Глава VI
Служение искусству
По воспоминаниям Игоря Эммануиловича Грабаря, после Февральской революции он занимал общественную должность в Московском совете по делам искусств, созданном при Временном правительстве, и был одним из тех, кто помогал осуществлять эвакуацию многочисленных бесценных коллекций Эрмитажа из Петербурга в Москву. 25 августа 1917 года Временное правительство приняло решение приступить к вывозу учреждений и художественных музеев в связи с нависшей угрозой захвата германским флотом важных рубежей на Балтийском море и возможностью оккупации немецкими войсками Кронштадта и Петербурга. Наиболее ценные экспонаты были вывезены двумя поездами в середине сентября и в начале октября, но следующий состав, который должен был отправиться в Москву 25 октября 1917 года, так и не ушел из Петербурга из-за начавшегося штурма Зимнего дворца. Грабарь писал: «Дело было это затеяно напрасно, по личной инициативе Керенского, которого Бенуа никак не мог убедить отказаться от эвакуации – ненужной, бесцельной и небезопасной. Возня была невероятная как в Петербурге, в Эрмитаже, так и в Москве, в Кремле»[88]. Между тем эрмитажные сокровища были благополучно доставлены в Москву и размещены в Оружейной палате и Историческом музее, а в 1920 году все коллекции вернулись в родной музей. В это трудное для страны время начался чудовищный по масштабу вывоз ценностей из России, и Игорь Эммануилович, который главным делом своей жизни считал спасение произведений от уничтожения и полного разграбления, одним из первых забил тревогу, став инициатором созыва в ноябре 1917 года в Историческом музее собрания всех работников искусства. Однако, как вспоминал Грабарь, пришли в основном только музейные служащие, которых он страстно призывал не покидать свои рабочие места и незамедлительно организовать работу по охране национального достояния страны. Художник вспоминал: