Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 67)
Стан устроили в поле и на опушке леса, где деревья прикрывали от ветра: разожгли множество длинных костров, натянули пологи, чтобы тепло от огня шло под них, над кострами повесили котлы, стали варить кашу с солониной и вяленым мясом или рыбой – как следует подкрепиться перед сражением. Спать ложились по очереди, прижавшись друг к другу под пологом, укрывшись шкурами, так же по очереди ходили греться в избы.
Одну избу занял Улав и сюда позвал других воевод: сыновей Альмунда, Гостимила, Медведя с Кожаном, старейшин тех малых дружин, что собрались с земли смолянской.
– Ратников нам бояться нечего, – говорил Годо. – У хазар, кроме конных, умелые оружники – только тархановские, а их полсотни от силы против наших четырех сотен.
К этому времени от пленных и от беженцев размер и свойство хазарских сил уже были вполне ясны.
– От самих хазар я добра не жду, – продолжал Годред. – Ратники где встали, там и буду стоять, а конные – дело иное. Я подумал, может, нам, – он кивнул на Свенельда, имея в виду три сотни своего войска из Хольмгарда, – позади вас встать?
– Прикрыться нами, что ли, решил, удалой? – проворчал Тычина, смолянский боярин.
– Да ты меня никак трусом обозвал? – Годред живо обернулся к нему и уставился в упор, будто показывая три своих шрама на лице.
Имея такое украшение, он мог никому не рассказывать о своей отваге.
– Тихо, тихо! – осадил его младший брат, голосом уверенным, но мягким, будто разговаривал с прирученным, но опасным зверем. – Мужи не понимают так сходу, они наших ратных дел не ведают. Ты, брат, не кипятись, а толком объясни.
– Конница двигается быстро, – Годред показал пальцами по столу, как скачет лошадь. – Может ударить, откуда не ждешь. Сзади. Или с боку обойти. Это подлый народ… но мы-то их знаем. Мы с ними бились. Летят, визжат, свистят, завывают, шайтаны… Непривычным людям, которые лошадь только в санной упряжке видели, против них тяжело выстоять, не дать себя смять с налету. А наших конным натиском не испугать.
Лицо его ожесточилось – вспомнилась битва на Итиле, конная лава, летящая на безоружных, не готовых ни к чему такому, дремлющих людей.
– Это оно да… – примирительно вздохнул Тычина. – Во всяком деле привычка да сноровка нужна…
Повисло гнетущее молчание: само лицо Годреда, сильнее слов, пояснило всем, какой опасный враг их ждет и какое тяжелое дело предстоит. И каждый невольно отметил: завтра в этот час меня, быть может, и в живых-то не будет… По спине пробежал холодок – Морена глянула издали, намечая будущих избранников.
– Я с конницей не сталкивался, но готов положиться на ваш опыт, – обыденно-бодрым голосом сказал Улав, и все очнулись. – Вставайте позади и сами глядите, где будете полезнее. Если нас попытаются обойти сзади или сбоку, действуйте как умеете, в моих советах вы не нуждаетесь. Если они все же встанут на челе и пробьют наш строй – напорются на вас и, я надеюсь, вы сумеете их сдержать.
– У них перед нами долг кровавый – в тысячу голов, – напомнил Свен. – А Годо обещал привезти домой два десятка хазарских ушей, нанизанных на веревочку!
Кто-то прыснул от смеха, кто-то вздрогнул, поверив в такой жуткий обет. Сам Годо хмыкнул и по привычке пихнул брата в плечо, так что тот покачнулся на скамье.
– Тогда пойду скажу нашим, – объявил Годред и встал, запахивая кожух.
Надвигая шапку и выходя наружу, он думал об Ульвхильд – при ней говорилось насчет хазарских ушей, хотя, конечно, дочь Олава конунга не хотела такого «подарка». Ей достаточно будет того, что они с дружиной разгромят хазар, заставят хакана пожалеть о его подлости и вероломстве. Само собой, ей нужны будут плоды победы – оружие, украшения, пояса с золочеными бляшками, прочие ценные вещи из добычи, доказывающие, что сыновья Альмунда нанесли своим и ее недругам большой урон. И тогда…
Что – тогда? Шагая под мелким снегом к опушке, где горели костры северной дружины, Годред старался восстановить в памяти лицо Ульвхильд, представить ее улыбающейся. Если завтрашняя битва пройдет как надо, он сделает важный шаг к исполнению своего обета – им будет открыта дорога на Оку, а за ней и на Упу, где сидят эти… хазарские прихвостни и начинается само царство Хазарское. Годо поморщился – лицо Хастена вспоминалось гораздо живее, чем Ульвхильд, и он усилием мысли изгнал подлеца прочь. И когда весной они вернутся с победой, Ульвхильд придется исполнить и свой обет. Полюбит ли она его? Так, как «криночка» Вито любит Свеньку: следит за ним глазами, вся сияет, когда он появляется, ловит каждое слово – едва ли. Ульвхильд и Грима не слишком-то любила – пока он был жив, никто в ней такого сияния не замечал. Она в те два месяца ходила гордая, воображая себя всеми королевами древности вместе взятыми. И горюет она не по мужу, а по своим несбывшимся надеждам на власть и славу. Она стыдится его смерти как доказательства
Но любви этой Годред не мог вообразить. Брак с Ульвхильд, дочерью Олава конунга, для него стал бы подтверждением удачи – в самых красивых древних сказаниях витязь-победитель получает в конце жену из рода конунгов и половину какой-нибудь страны в управление. И пока у Олава нет сыновей… На миг перед мысленным взором Годо мелькнуло все то, что ему могло принести это обстоятельство. Госпожа Сванхейд молода и плодовита – носит четвертого ребенка, и это вполне может оказаться сын. Но если сыновья у Олава не родятся… умрут младенцами… погибнут молодыми, как Грим… то муж старшей дочери в конце концов может оказаться наследником его власти.
Годред остановился у ближайшего костра, где сидели на бревнах и лежали на расстеленных поверх лапника кошмах его хирдманы – свеи, даны, словене вперемешку. Былемир, Нетешин сын, кивнул ему и подвинулся, предлагая отличное теплое место на бревне, прямо возле пылающего огня. Годо сел, благодарно кивнув, скинул меховые рукавицы и протянул ладони к огню, но мысленно он сейчас сидел на престоле Олава и озирал свои новые владения. И примеривался – здесь ли счастье? Поводил плечами, оценивая, ловко ли сидит на нем узорный княжеский кафтан.
Нет, не то… Но если он, возвратясь в славе, получит Ульвхильд, конунгову дочь, это укрепит его удачу, все самые лучшие воины будут стремиться попасть к нему в дружину. Будут новые дальние походы, новые сражения и победы, добыча и слава. И когда наконец чей-то клинок пронзит его сердце и распахнутся перед ним золотые ворота Валгаллы, когда валькирии выйдут ему навстречу с кубками браги, когда сам Один поприветствует его и укажет место на скамье, когда Харальд Боевой Зуб или кто-то вроде него подвинется, дружески кивнув и приглашая сесть…
Мысленно Годо примерился к этому месту, и сердце будто сказало: да, это здесь. Это оно – мое счастье.
Глава 8
И вот вернувшийся передовой дозор подтвердил ожидания воевод.
– Хазар видел? – спросил Улав. – Конных?
– Лошадей видел, но мало. Только их бояре верхом.
– А конница хазарская?
– Этих не было.
– Гнался за вами кто-то?
– Да нет вроде, – дозорный оглянулся на поворот реки, но там и сейчас было тихо.
Улав переглянулся с сыновьями Альмунда.
– Тогда делаем, как решили. По полкам строиться! – во весь голос закричал Улав, обернувшись к войску.
Его крик подхватили, передали дальше, бояре стали выстраивать своих. Смолянское войско выстроилось почти так же, как «хазарское» – хирдманы под стягом Улава в середине, ратники по сторонам. Гостимил стоял под своим «боевым чуром», по прозванию Смолянин Кривич. Обозные сани с несколькими ездовыми оставили и мерным шагом двинулись вперед, навстречу «хазарам».
Но позади шагающих ратников была еще одна «стена щитов» в пять рядов глубиной, ощетинившаяся копьями и ростовыми топорами, а над нею реял «малый стяг» с черным вороном Хольмгарда.
Уже заняв места в середине строя, Свен обернулся к брату и строго спросил:
– Фюльгью свою видишь?
Годо пристально оглядел окрестности и помотал головой:
– Нет. А ты?
– И я нет.
– Стало быть, прорвемся[61].
Это был их уже давний и привычный родственный обычай: так они делали с самой первой схватки с сарацинами за Хазарским морем. В первый раз этот словесный обмен возник сам собой, но с тех пор братья неизменно его повторяли, уверенные, что поиск отсутствующей фюльгьи принесет им удачу в бою.
Когда две рати встретились, «хазарские» ратники, успевшие замерзнуть и истомиться от тревоги, воодушевленные мыслью о близкой поддержке, подались вперед, хотя им внушали, что их задача – просто стоять. Вразнобой захлопали тетивы, стрелы густым черным роем ринулись к смолянскому войску. С той стороны тоже отвечали стрельбой: кто-то охнул, хватаясь за плечо, кто-то без звука упал навзничь. Но натиск не спадал, стяг-волк словно сам собой стремился навстречу стягу-лебедю.
И вот два неровных строя столкнулись – к серому небу взлетела волна оглушительного лязга, треска, вопля, рвавшегося из сотен разгоряченных сердец. Бешено замелькали топоры и копья – сталкиваясь между собой, врубаясь в щиты, вонзаясь в живую плоть…