Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 69)

Где бы ни был господин, он не похвалит, если они будут терять время, стоя с открытым ртом.

«Колесо» было испытанным приемом степняков: растянувшись вереницей, ясы и хазары погнали коней не прямо на русов, а по кругу перед ними. Каждый, проносясь мимо русского строя, успевал метнуть три-четыре стрелы.

Но русов это не смутило: передний ряд щитов опустился к земле, над ним вырос второй, и теперь русов прикрывала от ливня стрел сплошная стена высотой в человеческий рост. Уже скоро она оказалась вся сплошь утыкана стрелами, но держалась. Сами русы, прячась за этой стеной, тоже били из луков, но целили больше в лошадей. Получив стрелу в круп, кони бесились, дыбились, сталкивались, ломали срой, теснили друг друга. В сплошном потоке стрел наметились промежутки. Вот пала одна лошадь, другая… «Колесо» сдвинулось назад, чтобы кони не спотыкались о трупы. Потом «колесо» сдвинулось назад еще, а на льду темнели трупы коней, отмечая те места, где оно крутилось совсем недавно.

– Ерантай, в обход! – Карабай, видя, что он по-прежнему старший, махнул рукой, посылая часть людей попробовать обойти русский строй сбоку.

Ерантай кивнул и поскакал со своим десятком, огибая русов, но с той стороны оказалась такая же стена щитов. В удальцов тоже летели стрелы; один, двое завалились с седел, и Ерантай, бешено скалясь от злости, отступил.

Шум позади строя как-то изменился. Карабай встал в стременах – ратники под началом Заволода, так и не дождавшись помощи от конницы, давно уже пятились – хотя в битве «долго» и «быстро» различаются с трудом, – не сдержали натиска дружины Улава и побежали.

– Карабай! – позвал рядом задыхающийся голос.

Старик обернулся. К нему подъехал Ерантай: шлем слегка набекрень, на куполе свежая, блестящая ссадина от стрелы.

– Бек… Азар… – Ерантай сглотнул. – Он убит.

– Что, шайтун тебя возьми?

– Я видел… его кафтан… под конем… не шевелится.

Карабай помедлил, стараясь уложить это в голове. Кафтан не шевелится? Под конем? Беков кафтан с другим не спутаешь, это ясно. Азар-тархан убит? Совсем? Вот так, как бывает убит всякий простой человек?

– Тьфу! – только и мог он плюнуть в досаде: долгий век научил его принимать даже самые неожиданные повороты.

Отвлекая его от этих мыслей, за стеной щитов раздался повелительный крик. И стена вновь пришла в движение: выровнялась и двинулась вперед. Властный голос выкрикивал: «Шаг! Шаг!» Вот-вот они начнут теснить конных в заросли смятого камыша.

– Назад, усал-тесел! – в досаде крикнул Тумак-паттар.

Промчавшись через изрядно вытоптанное камышовое поле, конница втянулась в рощу.

– Назад, в город! – кричал Тумак. – Возвращаемся, иначе они нас отрежут!

– Но тело нашего господина! – на скаку, увлекаемый общим потоком, воскликнул Карабай. – Мы не можем… бросить его.

– Иди туда, если хочешь оставить там и свое тело! – закричал в ответ Тумак. – А мне дороже наши заводные лошади и тюки!

По своему следу поредевшая конница возвращалась в обход рощи к Ратиславлю. На месте битвы они больше ничего не могли сделать.

С дружным ревом оружники Ярдара ударили на смолян и даже смогли немного потеснить, но строй нигде не разорвался. Вскипела яростная схватка, но вскоре замедлилась: пространство льда между тем и другим войском оказалось так плотно завалено телами убитых и раненых, что пройти по ним было невозможно. И теперь оба войска могли лишь обмениваться выстрелами и пытаться достать до противника копьями и ростовыми топорами. Но и стреляли не густо: сгоряча лучники опустошили тулы в самом начале схватки и теперь подбирали чужие стрелы. Битва почти замерла, тяжело ворочая жерновами, но никто не отступал. С той и другой стороны летели боевые кличи и взаимные оскорбления.

Улав конунг в битву пока не вмешивался: под стягом, в окружении телохранителей, он стоял за первыми рядами. Вот сзади донесся звук рога: сыновья Альмунда вступили в бой. Значит, расчеты их оправдались и они прикрывают смолян от удара, который должен был обрушиться им на тылы и смести, размазать по льду в кровавую кашу. Только бы эти двое и на деле оказались так же хороши, как на словах, и выдержали натиск. Но они знали, с чем предстоит столкнуться.

Судя по шуму, ожесточение схватки позади нарастало, слышались крики раненых лошадей. Значит, уже сошлись в короткий бой[63]. Слышать это позади было неуютно: смолянская дружина оказалась зажата между битвой за спиной и ратью вятичей впереди.

– Ну, что? – Улав еще раз обернулся.

– Держатся, – подтвердил рыжий Халле, его телохранитель.

– Тогда и нам пора, – ответил Улав и добавил мысленно, принимая из рук Халле копье с синим деревцом: «Раз уж нам не ударят в спину…»

Над шумом схватки хрипло пропел боевой рог.

– На сло-о-ом! – выкрикнул Улав. – Вперед! О-о-оди-и-и-н!

И бросил «копье Одина» в ряды тархановской рати.

Хирдманы устремились в бой. Вятичи, уже изрядно потрепанные, попятились. Они ждали, что вот-вот вражий строй разорвется изнутри и в разрыве покажутся всадники Азара; иному удавалось уловить с той стороны, позади смолян, шум и лошадиной ржанье, стало быть, конница вступила в дело, но где же она? Смоляне не только не разрывали строй, но наоборот, стали давить и напирать.

Вслед за передними рядами вперед пошел и Улав. Плыл над строем его синий стяг с белым лебедем. Вокруг него трещали щиты и копья, лезвия топоров скрежетали по умбонам – все это было давно ему знакомо и привычно. Увлекая за собой бойцов, продолжая призывать Одина, Улав выдвинулся в первый ряд, в саму жаркую схватку: как ни был он осторожен, а горячка битвы увлекла и его.

Телохранитель слева получил топором по шлему и покачнулся. Не давая врагу продвинуться, Улав сам шагнул вперед и мощным ударом отрубил тому руку у локтя – его меч-корляг легко справлялся с костью. Отбил щитом копейный выпал и обрушился на противника справа, нанося быстрые удары сверху. Противник – это был какой-то вятич в белом кожухе и в хазарском шлеме, видно, боярин, – прикрылся щитом, но Халле нижним выпадом, пока тот его не видел, подсек ему ноги. Слева другой вятич пятился, отбиваясь от наседавших смолян, и открылся сбоку; Улав, изловчившись, достал его концом клинка по бармице на затылке – разрубленные кольчужные звенья брызнули во все стороны, будто капли стального дождя.

И тут же боль пронзила правое колено – какой-то вражеский копейщик хладнокровно выждал миг и сунул наконечником под щит телохранителя.

Улав пошатнулся, не упал, но остановился и, прикусив губу от боли, оперся клинком об лед. Телохранители, шепотом бранясь, обступили его со всех сторон, больше не пытаясь продвигаться и лишь держа щиты, как стены маленькой крепости.

– Ну а вы что встали! – кривясь от боли и досады, крикнул Улав. – Гуннар, вперед! Хьёр, веди!

Знаменосец, беспокойно оглянувшись, сделал несколько шагов: он привык идти перед конунгом, зная, что того хранит милость богов, но оставить того позади и идти самому было боязно.

– Вперед! За конунга! – заорал Хьёр, принимая главенство.

– Сюрнес! – кричали в ответ хирдманы. – За конунга!

Над строем вятичей взвился всадник – в пластинчатом доспехе и высоком остроконечном шлеме. Взмахнув хазарским мечом, он что-то закричал, указывая вперед, попытался увлечь своих и усилить натиск… но вдруг стал заваливаться назад с седла – чья-то меткая стрела вошла ему точно в горло, с близкого расстояния пробив бармицу.

Это видели все. И едва тело воеводы рухнуло под ноги, а конь его метнулся в сторону, давя людей и увеличивая смятение, как строй вятичей прорвался и его остатки неудержимо покатились назад.

Опираясь на меч, Улав следил, как спины бойцов удаляются, как его люди преследуют вятичей, рубя на бегу, как покрывается лед реки телами, брошенными в бегстве щитами и красными пятнами. Увлеченный этим зрелищем, даже не чувствовал, как ткань портов на правой ноге пропитывается кровью, как эта кровь стынет на морозе и начинает замерзать, как теплый ручеек пробирается в башмак…

– Конунг, дай перевяжу! – раздался рядом виноватый голос Халле.

Улав обернулся и покачнулся. Его подхватили под руки и осторожно усадили на щит, чтобы сделать перевязку: все нужное для этого у телохранителей было в поясных сумках.

– Давай меч вытру, – попросил другой телохранитель, Рунвид.

Улав отдал меч и еще раз окинул взглядом пустое, отвоеванное пространство реки, где с утра плотным втроем стояли вятичи.

– Ну вот, дренги! – он с трудом выдохнул, стараясь не дать лицу измениться от боли. – Они костью пали… а мы на костях встали[64].

Глава 9

– Какой ты, Эгиль, ловкий человек! – похвалил Годо своего телохранителя. – Сумел совсем не испортить такой прекрасный кафтан!

Здоровяк Эгиль смущенно ухмыльнулся, понимая, что господин отчасти насмехается. Перед ним лежал на лавке роскошный ясский кафтан, от ворота до пояса обшитый шелком в узорных кругах. Его сняли с тела вожака хазарской конницы; прикончил того Эгиль, нанеся удар ростовым топором по лицу, и кафтан почти не пострадал – даже поток крови упал на пластинчатый доспех, – только оказался местами замаран, когда мертвый всадник рухнул под тушу собственной лошади, и пара завязок на груди оборвались. Не пострадал и доспех, а у шлема оказался отрублен наносник – удар Эгилева топора пришел ему поперек и вбил в лицевые кости. Все это по обычаю принадлежало Эгилю, но хотя доспех он взял с большим удовольствием, золоченый воеводский шлем и шелковый кафтан были слишком богатым для телохранителя. Кафтан Эгиль решил поднести своему господину, а шлем Годо предложил у него выкупить, но сперва его предстояло отдать Хагни-кузнецу в починку.