Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 71)

– Думаю, госпоже бы это понравилось, – добавил Хьёр. – Она часто говорит, как ей бы хотелось, чтобы ее сын унаследовал отвагу и доблесть ее отца, и она наверняка будет рада, если у Све… у сына будет случай себя проявить.

– Вижу, вы уже все решили! – Улав усмехнулся, но не сказать чтобы он был недоволен. – Хьёр, пошли кого-нибудь к вилькаям, попроси их вожака прийти сюда или назначить встречу там, где мы сможем с ним повидаться. Посмотрим, отпустит ли он к нам… внука Харальда Харфагри. Так вот, насчет другой выгоды, – продолжил Улав, пока Хьёр давал наставления кому-то из отроков. – Я думаю, нам стоит поговорить с этим человеком. Сейчас, когда его друзья-хазары разбиты и едва унесли ноги, может быть, он уже не будет так заносчив. А нам ведь нужно больше знать о тех краях, куда мы собираемся, правда?

О землях на востоке, на реках вятичей под рукой хазар, о людях, что обладают властью в тех краях, Улав не знал почти ничего. Как человек осторожный, он попытался бы разузнать побольше от осведомленного человека, если бы идти туда предстояло ему самому. Но чувствуя, куда катится судьба, ради сына он хотел этого вдвое сильнее, и угадывал, что живым Хастен принесет больше пользы, чем мертвым.

Годо скрестил руки на груди и покачал головой: дескать, не верю, что из этого выйдет толк, но пленник твой.

Второе предсказание Улава тоже оправдалось: когда Хастена привели, вид у него был уже не такой заносчивый и непримиримый, как раньше. Он вернулся в Ратиславль, но совсем не так, как надеялся; само это возвращение означало, что боги отвернулись от вятичей. От войска, с которым он сюда пришел, остались лишь сотни трупов на снегу – ему пришлось пройти мимо них по пути от обоза, – десятки пленных, которых он видел связанными перед воротами, и следы поспешного бегства в самом городе. Ратиславль, где стояли тархановская и кудоярская дружины и хазарская конница, был занят смолянами, и воевода Улав сидел в той самой избе, где сам Хастен ночевал вместе с Ярдаром перед той неудачной битвой в лощине.

Весьма неприятная встреча ждала его перед избой. На снегу лежали два трупа, один – лицом вниз, но по положению головы Хастен понял, что лица там и нет, оно снесено каким-то страшным ударом. Хазарские расшитые сапоги с загнутыми носами уже кто-то стянул с ног мертвеца, дорогие перстни с самоцветными камнями, разумеется, тоже исчезли, но остатки одежды навели на мысль, что это – Азар-тархан. Хастен в прежние годы знал его достаточно хорошо, чтобы узнать даже со спины. Вторым был труп Заволода. С него тоже был снят доспех и шлем, виделась кровавая рана на горле, куда вонзилась стрела. Умер он красиво, но любоваться оказалось некому, кроме того смолянского ратника, что выпустил стрелу и теперь на стоимость воеводского доспеха и оружия собирался купить целое стало разного скота.

Никто еще не сказал Хастену ни слова о той участи, которая может его ожидать, но, когда бережатые провели его мимо двух трупов возле крыльца, возникло чувство, что ему суждено стать с ними третьим. И наверное, очень скоро. Хазарское и кудоярское войско обезглавлены. Он, Хастен, считал себя головой тархановского войска и понимал, что придется разделить участь бывших соратников.

Когда Хастена ввели в избу, он не сразу решился поднять глаза. Его гордость и привычка главенствовать, которой всю прежнюю его жизнь мешал лишь немного Ярдар, и раз в год – приезжий тархан, теперь были придавлены положением пленника и от этого он как будто утратил душу, а потому не мог смотреть людям в глаза – ведь при обмене взглядами души прикасаются друг к другу. Душа Хастена была если не мертва, то оцепенела, и он лишь беглым взглядом окинул сидящих и стоящих русов. Даже грязный пол в затоптанной соломе казался опасным, множество чужих ног в башмаках и поршнях выражали враждебность, воздух давил. Два застывших трупа на снегу снаружи как будто провожали его своими незрячими глазами, ожидая себе товарища, и стена избы им в этом не мешала.

– Послушай, – начал Улав, – как тебя, Хастен?

– Так меня зовут, – подтвердил пленник, и то не сразу, глядя в пол.

Ему все мерещилось, что настоящий Хастен сын Аслака, сильный и уважаемый человек, по-прежнему среди своей дружины, а здесь от него только тень.

– Между нами был разговор, что Властелина Битв было бы неплохо отблагодарить хорошей жертвой. Если ты рус, ты должен сам понимать, о чем я говорю. Или ты так предался хазарскому богу, что совсем позабыл обычаи твоих дедов?

– Отчего же? – По лицу Хастена прошло нечто похожее на ухмылку. – Мой отец рассказывал, как они приносили в жертву Одину греков, когда брали их в плен в Амастриде и других городах.

Это напоминание о прежней силе и славе своего рода подбодрило его, и он взглянул в лицо Улаву; встретив его взгляд, Улав отметил, что пленник смотрит как будто не на него, а куда-то внутрь себя.

– И ты хочешь меня повесить на дубу и пронзить копьем? – с удивительным присутствием духа продолжал Хастен.

Казалось, эта мысль его забавляет своей нелепостью; беспомощность, позор, унижение всегда были участью кого-то другого.

– Жертвы Одину приносят именно так, – подтвердил Улав. – Так я наблюдал это, когда был юн, в Уппсале, это делал мой дед, Бьёрн конунг. Не сомневайся, я сумею отправить тебя именно туда, куда нужно.

– Хорошо, что ты хоть это помнишь, – вставил Годо, обращаясь к Хастену. – А иначе и не поймешь, куда попал, когда обнаружишь себя среди Одиновых рабов.

– Каждый день ты будешь вместе с другими рабами готовить пир в палатах Одина, но сядут за столы совсем другие люди, – добавил Свенельд.

При слове «рабов» Хастен вздрогнул. С детства его учили не бояться смерти, но рабская участь, особенно посмертная, то есть вечная, была хуже смерти.

– Как видишь, – Улав слегка указал на сыновей Альмунда, – мои достойные спутники полагают, что именно так нам и следует тобой распорядиться. Знаешь ли ты какую-нибудь причину, по которой я должен поступить иначе?

– Причину? – Хастен снова взглянул на него, и теперь его взгляд стал осмысленным – в нем пробудились тревога и жажда понимания.

Если он хочет спасти от вечного позора эту жалкую тень со связанными руками, нужно хоть отчасти стать прежним Хастеном.

– Ну да, сможешь ли ты принести нам какую-нибудь пользу, оставшись в живых?

– Какой пользы ты от меня ждешь? Если думаешь посадить меня за жернов, – на лице Хастена проступило ожесточение, – то нет. Если уж мне быть рабом, то лучше у Одина, чем у тебя!

– Не лучше, – возразил Свенельд. – О наших богах, мне помнится, ты совсем недавно высказывался безо всякого почтения и явно предпочитал им хазарских богов. Так что я на месте Одина бросил бы тебя на корм Нидхёггу, нижнему змею.

Хастен слегка повел опущенным лицом, будто не знал, в какой щели понадежнее спрятать глаза. Не такой посмертной участи он себе желал. Отец учил его стремиться в Валгаллу, но чтобы попасть туда, умереть нужно было так, как умерли Азар и Заволод. Вот только они не знали дороги в Валгаллу и упустили этот случай. Что же до Единого Бога хаканов, об этом посмертии у Хастена были весьма смутные представления. Он знал из давних бесед воеводы Ёкуля с Семир-тарханом, старым сборщиком хакановой дани, что после смерти душа покинет тело и отправится в одно из двух мест: одно очень хорошее, а другое очень плохое. Но для попадания в хорошее место – даже если хазарский бог и заметил бы его душу, – требовалось нечто малопонятное. Это называлось «делать добро». Какое еще добро? Ничему такому Хастена никто не учил. Русы из его окружения стремились к славе и богатству, славяне жили «по обычаю дедову», и добрым человеком считался тот, кому это удавалось. Сам он жил как-то между этих двух укладов: исполнял те обычаи, которым его научили мать-славянка и жена-славянка, стремился к власти и славе, как завещал отец. И все вроде бы шло неплохо, если не считать соперничества с Ярдаром, которое Хастен вовсе не считал законченным. В Валгаллу с таким укладом попасть было можно, но в хорошее место бога хазар – едва ли.

Но вот в глаза ему глянула смерть, явственно забрезжил конец земной жизни – совсем близко, в двух шагах. Он явственно видел и ту веревку, и то копье, и даже дуб, но никого достойного посмертия для себя не видел. О́дин, бог его отца, не даст ему приличного места даже среди своих рабов, в число которых попадают все принесенные ему в жертву военные пленники. Другого же пути для своей души Хастен даже вообразить не мог. И, поставленный на край этой неизвестности, ощутил, как его пробивает холодный пот.

Время. Выиграть время жизни, оттянуть падение в бездну неизвестности и пустоты, в пасть нижнего змея, чтобы иметь возможность встретить свой конец иначе, более достойно. И разобраться, а куда же его душе направиться, когда настанет срок расстаться с телом.

Стиснув челюсти, он медленно поднял взгляд на Улава и выговорил, стараясь не стучать зубами:

– Какую службу ты мне предложишь?

– А что ты можешь мне предложить? Сам подумай – что полезного ты смог бы для меня сделать?

– Отсюда мы пойдем на восток, – сказал Годред. – Мы выжжем все те гнезда, откуда вы выползли. Для начала – те, что на Оке. Ты можешь указать нам дорогу к ним? Кудояр, я что-то такое слышал. Что это за место?