Элизабет Уайт – Фальшивая графиня. Она обманула нацистов и спасла тысячи человек из лагеря смерти (страница 21)
Более того, быстро выяснилось, что из нескольких тысяч передач, отправляемых подтвержденным узникам Майданека, практически ни одна не доходила до адресата нетронутой. К каждой передаче прилагалась заранее подписанная открытка, которую адресат должен был вернуть в доказательство получения. Однако семьи заключенных жаловались Янине, что не получают открытки либо что подписи на них поддельные. Она узнала, что СС в лагере вскрывают передачи и отбирают часть содержимого, прежде чем передать их капо – невооруженной охране из числа заключенных, – которые тоже берут часть себе. Когда передача доходила до узника, там зачастую не оказывалось ничего, кроме заплесневелого хлеба.
Проблемы возникли также с начальником люблинского комитета поддержки Тадеушем Дабровским и главой люблинского отделения польского Красного Креста Людвиком Кристиансом. Поскольку комитет поддержки не располагал собственным транспортом, он перепоручал Красному Кресту доставку не только передач, но и продуктов в Майданек. В первые три недели марта 1943-го комитет поддержки отправил в Майданек через Красный Крест около двадцати тонн хлеба в три поставки. Однако поставок продуктов для суповой кухни осуществлено не было. Они оценивались в значительную сумму, а цены на продовольствие стремительно росли. Дабровский решил, что лучше будет отложить доставку продуктов для супа, пока комитет поддержки не накопит один или два месячных объема, чтобы отправить их сразу. Кристианс также беспокоился о доставке продуктов в Майданек: их ведь будут есть все заключенные лагеря, а не только поляки. Собственно, Янина так и задумывала. До войны Кристианс состоял в радикальном крыле антисемитски настроенных национал-демократов. Он был убежден в том, что миссия польского Красного Креста – помогать этническим полякам, и только им.
Скжинский обратился к Воронецкому, чтобы тот решил вопрос. В конце марта князь по отдельности провел встречи с Кристиансом и Дабровским, выслушал их и опроверг аргументы обоих. Вне зависимости от того, кто будет есть продукты, предоставленные комитетом поддержки, внушал он, доставка продовольствия польским заключенным – «наш великий и неотъемлемый долг». Нельзя терять время, потому что немцы могут в любой момент отозвать разрешение на доставку продуктов в Майданек. Чтобы никто не сомневался насчет его инструкций, князь изложил их на бумаге: «Возобновить поставки немедленно».
Казалось, миссия Янины накормить всех заключенных в Майданеке может, наконец, быть исполнена.
Глава 10
Майданек
Если Герман Флорштедт и питал какие-то надежды на то, что командование Майданеком может продвинуть его карьеру, первый день в лагере в ноябре 1942 года лишил коменданта этих иллюзий. Слухи о разгуле коррупции в Бухенвальде, где он служил под начальством Коха, бросили тень на его репутацию, поэтому назначение в Майданек было не признаком доверия, а последним шансом оправдаться. Ему дали четкие поручения: разгрести хаос, оставленный Кохом, установить порядок и дисциплину и превратить Майданек в промышленный центр, где заключенные будут трудиться на благо СС. Первый осмотр лагеря ясно дал ему понять, что шансы на успех крайне слабы.
Флорштедт ранее служил в Бухенвальде и в Заксенхаузене, но Майданек мало походил на два эти концентрационных лагеря в сердце «Старого Рейха»[141]. Он был, по сути, примитивным форпостом германского правления на враждебной территории. По прибытии в лагерь Флорштедт увидел огромную неорганизованную строительную площадку на открытом участке, размерами вчетверо превосходящем Бухенвальд[142]. Там не было мощеных дорог и тротуаров, а осенние дожди превратили песчаную почву в грязь такой глубины, что в ней напрочь увязали даже сапоги эсэсовцев. Изначально у СС был план устроить лагерь на 150 000 человек с работающими предприятиями, но – как многие другие амбициозные планы Гиммлера, – его пришлось изменить в связи с переломом в ходе войны. До победы Германии, когда транспорта и строительных материалов появится в избытке, Майданек должен был оставаться лагерем на 25 000 заключенных с промзоной на шестьдесят четыре мастерских и склада. Теоретически в ноябре 1942-го там уже было достаточно бараков, чтобы вместить такое количество узников, вот только в них отсутствовали окна, двери и обстановка. В промзоне было построено всего шесть зданий, а бараки для охраны и лагерной администрации находились в процессе строительства[143].
То, что уже было построено, выглядело шатким и ненадежным. «Лагерь строгого надзора», как в СС называли ту зону, где содержались заключенные, – занимал более семидесяти пяти акров и состоял из пяти прямоугольных участков, называвшихся «полями», и двух узких полос под названием «внутренние поля», окруженных заборами из колючей проволоки с караульными башнями. В отличие от крепких лагерных бараков в Бухенвальде, где имелись отдельные помещения под столовые и спальни, а также туалеты, бараки в Майданеке представляли собой неутепленные дощатые сараи без внутренних перегородок и водопровода. Часть бараков была построена по принципу конюшни – с амбарными дверями и земляным полом, – куда свет проникал только через узкие щели под крышей. Рубероид, покрывавший крыши бараков, быстро начал коробиться и рваться под яростными ветрами.
Рядом с бараками находились отхожие места – цементированные колодцы в земле, поверх которых бросали доски, где заключенные должны были присаживаться, чтобы облегчиться у всех на виду. Они не могли помыться, потому что в бараках не было водопровода и сантехники, а эсэсовцы крайне редко позволяли узникам приносить в бараки ведра с водой из колодцев. Мало того, санитарные врачи предупреждали, что вода в трех лагерных колодцах заражена кишечной палочкой и аммиаком. За границами лагеря строгого надзора имелись бараки с душевыми и камерами дезинфекции, но через них прогоняли только новоприбывших.
Из-за дефицита продовольствия в Генерал-губернаторстве бухенвальдский рацион выглядел роскошным на фоне скудной диеты в Майданеке. Голодающие заключенные пили зараженную воду, не имели возможности вымыться, страдали от вшей и блох – и все это создавало идеальные условия для распространения дизентерии, чесотки, туберкулеза и тифа, которыми заражались и от которых умирали даже охранники. Три барака на Поле 1, служившие «госпиталем», были постоянно переполнены больными заключенными, практически не получавшими лечения – разве что короткий отдых от непосильного труда. Если заключенный не мог вернуться к работе, его оставляли умирать или убивали. На момент прибытия в Майданек Флорштедта там содержалось более восьми тысяч заключенных, но за предыдущие восемь месяцев было зарегистрировано в три раза больше. Только в ноябре 1942-го в лагере умерло 2999 человек. Дым постоянно поднимался из труб крематория, расположенного между Полями 1 и 2. Две масляных печи, способные сжигать самое большее сто трупов за двенадцать часов, не выдерживали такой нагрузки. Вонь от открытых уборных, тысяч немытых тел и горящих трупов была такой сильной, что Флорштедт постановил для себя как можно реже бывать в лагере строгого надзора. Если он там появлялся, то только в машине и с зажженной сигарой в зубах.
Подлинное количество жертв Майданека значительно превышало официальную статистику. С марта по сентябрь 1942 года роль Майданека в «Операции Рейнхард» заключалась в том, чтобы путем непосильного труда сводить в могилу евреев, временно избавленных от газовых камер в лагерях смерти. Однако к октябрю 1942 года в Майданеке уже работали две собственные газовые камеры, и он тоже превратился в небольшой лагерь смерти. Еврейские мужчины, женщины и дети сотнями поступали туда из последних гетто и трудовых лагерей, которые зачищали солдаты Глобочника в округе Люблин, включая Майдан-Татарский и Замосць. Их число увеличилось, когда в ноябре прекратили действовать газовые камеры в Белжеце. Новоприбывшие евреи, признанные нетрудоспособными, а также все дети и старики сразу попадали в газовые камеры, а если их количество превосходило вместимость камер, евреев расстреливали в лесу близ деревни Крепец и там же сжигали трупы. Годовой отчет по «Операции Рейнхард» включал в себя жертв четырех лагерей: Белжец, Собибор, Треблинка и Майданек. Из 1 274 166 человек жертвами Майданека стали 24 733[144].
Флорштедт обнаружил, что держать происходившее в Майданеке в тайне невозможно. Вокруг лагеря не было стены – только забор из колючей проволоки. Здания на склоне холма в пригороде Люблина смотрели на лагерь, а дома в соседней деревне стояли совсем близко от Поля 5. По южной стороне лагеря ограды не было вовсе, а рядом находилась деревня Десята, которую СС не снесли, чтобы присоединить к Майданеку. Днем жителей деревни отделял от заключенных, работавших на лагерных огородах, только кордон из караульных. По ночам деревенские заходили на территорию лагеря, чтобы набрать воды в единственном в округе колодце.
Флорштедт не располагал даже обученными охранниками из эсэсовской «Мертвой головы» для установления безопасности и дисциплины. Некоторые его офицеры были опытными сотрудниками концлагерей, но в основном ему достались либо пожилые резервисты, либо – их было большинство – этнические немцы из Хорватии, Венгрии или Румынии, призванные в войска СС. В Майданек отправляли тех, кого считали не готовым к фронту, – их надо было немного «подхлестнуть» службой в лагере. В основном новобранцы были полуграмотные и говорили на диалектах, которые Флорштедт понимал с трудом[145]. Но даже таких СС поставляло ему недостаточно, поэтому в лагере служил еще и батальон литовских полицаев, практически не говоривших по-немецки. Правда, они разделяли ненависть немцев к полякам и евреям и славились среди заключенных своей жестокостью. Кроме того, чтобы ускорить процесс массовых казней в Майданеке, Глобочник предоставил Флорштедту своих людей из Травников, участвовавших в «Операции Рейнхард». Эти хмурые охранники, преимущественно украинцы, игнорировали правила и постановления, нарушали комендантский час, уходя в Люблин, где напивались и пользовались услугами проституток, а потом терпели порку кнутом – обычное их наказание[146]. Флорштедт понимал, что охрану Майданека раздирают внутренние противоречия и недовольство.