Элизабет Уайт – Фальшивая графиня. Она обманула нацистов и спасла тысячи человек из лагеря смерти (страница 22)

В начале 1943 года положение дополнительно осложнилось с прибытием тысяч польских политзаключенных. Среди них было много опытных участников Сопротивления, и их соратники за пределами лагеря, включая Янину, немедленно стали пытаться наладить с ними контакт и каналы помощи. Некоторые члены Сопротивления в Люблине устроились на работу строителями в лагерь, чтобы поддерживать связь с коллегами, проносить им еду и медикаменты, а также снабжать информацией. Женщины из двух подпольных ячеек по ночам прятали на лагерном огороде посылки, а потом забирали записки, которые заключенные оставляли там. Одна ячейка, базировавшаяся в Десяте, также предоставляла жилье членам семей узников и подкупала караульных, чтобы те смотрели в другую сторону, когда к заключенным, работающим на огороде, подойдут родные[147]. Сколько Флорштедт ни грозил охранникам наказаниями за взятки от заключенных или гражданских лиц, всегда находились те, кто не мог устоять перед искушением получить прибавку к скудной зарплате или унылому рациону в виде небольшой суммы денег или куска грудинки[148].

Хотя Флорштедт дал ГОС разрешение доставлять заключенным передачи и продовольствие, он подозревал, что доставки будут использоваться для поддержки и расширения сопротивления в лагере. Это действительно входило в задачи Янины. Когда до нее дошла информация о присутствии в Майданеке членов Сопротивления, она постаралась, чтобы они обязательно получали передачи от «членов семьи». Через АК она сотрудничала со многими женскими ячейками, собиравшими посылки для заключенных, – в том числе с сетью Сатурнины Мальм, обеспечивавшей лагерный лазарет едой и медикаментами. Другую группу возглавляла булочница Антонина Григова, женщина скромных средств, известная на весь Люблин своей щедростью и сердобольностью. Вместе с двумя дочерями она управляла пекарней, которая днем выпекала хлеб для суповых кухонь, организованных люблинским комитетом поддержки. По ночам они пекли еще хлеб – для передач, предназначенных узникам Майданека и Замека – тюрьмы в Люблинском замке.

С передачей хлеба вскоре возникла проблема: он плесневел еще до того, как заключенные получали его. Причина, как выяснила Янина, заключалась в попытке повысить его калорийность. Люблинский комитет поддержки посылал в лагерь куски хлеба, заранее смазанные жиром. Янина посоветовалась с Лопатинской и Григовой, чтобы придумать выход. Отправлять жир отдельно не имело смысла, потому что его сразу же украли бы. После нескольких проб Григова придумала рецепт булочек с дополнительным количеством маргарина, которые плесневели не так быстро. Поскольку жировые пайки были строго ограничены, Лопатинской пришлось пустить в ход всю свою магию, чтобы получить от немецких властей дополнительный паек для пекарни.

Когда в апреле 1943 года наконец началась доставка продуктов для лагерного супа, Янина смогла ездить в Майданек, чтобы получать запросы на продукты и товары, которых ожидали от ГОС. Обычно она отправлялась туда на повозке Красного Креста, кучер которой, Людвик Юрек, тоже был членом Армии Крайовы. В Майданеке ее не пускали дальше администрации, расположенной на главной дороге в удалении от лагеря строгого надзора. Однако Янина поклялась себе, что непременно получит доступ внутрь лагеря, где сможет лично пообщаться с заключенными. А до того она старалась при каждом посещении заговаривать с эсэсовскими охранниками на воротах и с сотрудниками администрации. Для тех, с кем она общалась, любезное внимание аристократки, говорившей на идеальном немецком, было желанным отдыхом от утомительной рутины.

При одном из посещений Майданека в начале мая 1943 года Янина увидела нечто, наполнившее ее ужасом: гигантский столб густого черного дыма, поднимавшийся к западу от лагеря строгого надзора. Она знала, что последних обитателей Варшавского гетто, несмотря на их героическое сопротивление, тысячами перевозят в Майданек. Запах паленых волос и горящей плоти, исходивший от дыма, не оставлял сомнений в его происхождении.

Родственники польских заключенных в Майданеке умоляли ГОС помочь в освобождении их любимых. В мае, путем переговоров с полицией безопасности, Скжинский добился освобождения нескольких десятков поляков, схваченных в ходе уличных облав или удерживаемых в качестве заложников. По освобождении их привозили в офис комитета поддержки или ГОС в Люблине, чтобы накормить и оказать медицинскую помощь, а также предоставить одежду и деньги для возвращения домой.

Янина обязательно расспрашивала освобожденных узников о том, что они видели и что пережили в Майданеке. Ответы превосходили ее самые мрачные фантазии. Ей говорили, что рацион заключенных состоит из горькой бурды, которую называют кофе, супа из гнилых овощей и ботвы, одной восьмой буханки хлеба в день с крошечным кусочком мармелада или конской колбасы дважды в неделю. Поскольку тарелок у них не было, узники ели суп, сидя прямо на земле, из немытых мисок, которые переходили от одного к другому, а мармелад им накладывали прямо в ладони. Они рассказывали, как заключенные, сходя с ума от голода, дрались за кусок заплесневелого хлеба, словно дикие звери. Рассказывали о телах, покрытых вшами, язвами от чесотки, грязью и испражнениями от хронической дизентерии; о том, как они месяцами не мылись и не меняли одежду. А еще они описывали тяжелые артиллерийские повозки с колесами высотой до середины груди, на которых в крематорий вывозили горы трупов, а тянули повозки по двенадцать изголодавшихся узников, под окрики и щелчки кнутов капо и эсэсовцев.

Янина узнала и про евреев, недавно прибывших в Майданек. Мужчины, женщины и дети порой по несколько дней, сидя и стоя на голой земле, без воды и пищи дожидались в «палисаднике» – так заключенные называли небольшой огороженный участок возле душевой. Пройдя, наконец, краткий осмотр, некоторые отправлялись в душевые и камеры дезинфекции, в то время как остальных – преимущественно это были дети и взрослые старше сорока – заставляли раздеваться догола и гнали в газовые камеры. Обычно газовые камеры работали по ночам, и гул тракторных моторов заглушал крики жертв. Но теперь, когда евреи прибывали постоянно, эсэсовцы начали убивать их даже днем. Каждую ночь в лагере строгого надзора раздавались рыдания – евреи оплакивали утрату своих детей, родителей, жен и мужей.

Заключенные, выпущенные из женского отделения на Поле 5, сообщили Янине, что две тысячи белорусских женщин и детей, схваченных при антипартизанских рейдах, с марта находятся в лагере. Старших детей держат отдельно от матерей в бараках за колючей проволокой. После их прибытия там началась эпидемия тифа, бушующая до сих пор[149]. Заключенные были потрясены вмешательством польского врача, доктора Стефании Перцановской, которой удалось убедить эсэсовцев выделить один барак для лазарета; теперь она оказывала в нем медицинскую помощь заключенным. Поскольку медиков среди узников-женщин было немного, Перцановская начала программу обучения для волонтеров. Однако у нее был лишь стетоскоп да пара термометров – ни лекарств, ни средств дезинфекции, ни перевязочных материалов. Янина узнала, что в женском отделении столько больных, что их невозможно изолировать для карантина[150]. От бывших узников мужского отделения Янина услышала, что тиф распространился и на другие части лагеря.

У Янины появилась идея. До сих пор ей никак не удавалось встретиться с главным врачом Майданека, хотя Флорштедт разрешил ГОС консультироваться с ним по вопросам поставки медикаментов польским заключенным. Теперь она решила воспользоваться эпидемией тифа как предлогом, чтобы привлечь внимание доктора. В середине мая она добилась встречи с немцем, возглавлявшим департамент здравоохранения Люблинского округа. Обращение к нему было рискованным шагом, но Янина решила, что он может дать согласие – если не из простого человеческого сочувствия, то ради собственных интересов.

Как обычно, ее заставили ждать и приняли гораздо позже назначенного времени. Когда она вошла к суперинтенданту, тот стоял, глядя в окно, и не повернулся к ней. Янина решила воспользоваться своим обычным приемом.

– В Майданеке эпидемия тифа, – заявила она. – Наш комитет просит разрешения на поставки вакцины.

Доктор отреагировал предсказуемо: начал сыпать оскорблениями в адрес бесполезных польских общественных организаций, которые досаждают немцам, помогают предателям и покрывают преступников. Она подождала, пока он выдохнется.

– Я пришла к вам, потому что вы врач, хотя сейчас мне кажется, что с тем же успехом можно было пойти в СС. Но я обратилась к вам, потому что вы вроде как должны были давать клятву облегчать страдания. Я была уверена, что врач захочет помочь.

Он развернулся от окна и уставился на миниатюрную женщину, только что ответившую ему со скрытым вызовом. Потом суперинтендант предложил ей сесть.

– Я подумаю об этом, – сказал он совсем другим тоном, – но как вы завезете вакцину туда?

– Мы можем передать ее вам, – ответила Янина, – а вы передадите администрации Майданека.

Он начал мерять кабинет шагами. Янина тем временем рассказывала ему, что знала: про тифозных пациентов в лазаретах и бараках, лежавших на общих нарах с еще не заразившимися заключенными.