Элизабет Уайт – Фальшивая графиня. Она обманула нацистов и спасла тысячи человек из лагеря смерти (страница 23)
Суперинтендант ее перебил:
– Я поеду в лагерь и сам посмотрю, что можно сделать. Но, – пригрозил он, – если начнете распространять свои страшные истории, вам не поздоровится!
Он подошел к телефону и позвонил главному врачу округа, который был не в курсе сложившейся ситуации. Потом дозвонился до главы департамента БюФ, но тот все отрицал. Тем не менее суперинтендант договорился о совместной поездке в лагерный госпиталь на следующий день и пригласил Янину сопровождать его. Естественно, Янина ухватилась за это предложение, позволявшее проникнуть на территорию лагеря строгого надзора.
К моменту инспекции ее успели уведомить, что бараки лазарета отмывают и проветривают, а заключенных перемещают. Янина встретилась со свитой суперинтенданта возле здания администрации и увидела справа несколько строений, сверху закрытых огромным деревянным навесом. Основываясь на схемах лагеря, набросанных участниками Сопротивления, она поняла, что где-то под навесом находятся газовые камеры.
Обогнув деревянную будку охраны, они прошли в ворота и двинулись между двух оград из колючей проволоки. Янину поразили клумбы, засаженные пестрыми цветами. По обеим сторонам от дороги длинные ряды деревянных бараков тянулись на сотни метров вдаль. Янина мало что смогла разглядеть на территории лагеря строгого надзора, кроме высокой трубы, поднимавшейся в небо справа от нее. Невозможно было не заметить запах и дым, поднимавшийся из нее, а также с участка в сотне метров оттуда, но никто ничего не сказал.
Бараки, отведенные под лазарет, выглядели примитивными, но не были переполнены; им показали пациентов, которых лечили заключенные, на свободе работавшие врачами. Эсэсовцы признавали, что случаи тифа в лагере встречаются, но распространение болезни удается держать под контролем. Врачи-заключенные, выглядевшие перепуганными и пристыженными, хранили молчание. Однако в ходе инспекции один из них проболтался, что, хотя в карантинных бараках двести коек, днем раньше тиф был диагностирован у четырехсот человек.
Суперинтендант признал, что в Майданеке снова эпидемия тифа, которая может распространиться на Люблин и немецких солдат. Он пообещал Янине переговорить с комендантом и попросил зайти к нему на следующий день. Она явилась точно в назначенное время и – после мучительного ожидания – услышала желанные новости: во второй половине дня у нее назначена встреча с доктором Бланке в Майданеке.
Гауптштурмфюрер СС доктор Макс Бланке с самого прибытия в Майданек из концентрационного лагеря Нацвейлер в апреле 1943 года был постоянно занят. Большую часть времени он проводил, осматривая заключенных и решая, кто из них нетрудоспособен и навряд ли поправится. Тех, кого он отбирал, помещали в
Когда Янина прибыла в Майданек, двое эсэсовцев сопроводили ее до белого двухэтажного дома, расположенного на полпути к лагерю строгого надзора, и оставили там ждать под охраной. Наконец показался относительно молодой привлекательный мужчина, который пригласил ее в свой кабинет.
– Зачем вам понадобилось встречаться со мной? – нетерпеливо спросил Бланке.
«Как будто он сам не знает», – подумала Янина, но терпеливо объяснила назначение ГОС, договоренность с Флорштедтом о поставке лекарств в лагерь и приказ суперинтенданта посовещаться с лагерным главным врачом. Бланке старательно изображал, что впервые об этом слышит. Но когда Янина упомянула эпидемию тифа, он взорвался.
– Никакой эпидемии в лагере нет! – заорал Бланке. – А что насчет ваших прочих тревог, меня нисколько не интересует положение поляков!
Ярость Бланке встревожила Янину: она уже подумала, что сейчас он прикажет арестовать ее. Заставив себя успокоиться, она сказала:
– Я пришла, чтобы предложить от лица моей организации доставку сыворотки против тифа для всех заключенных Майданека. Мы уже доставляем продуктовые посылки заключенным – с разрешения командования гестапо.
Последние слова Янина намеренно подчеркнула.
– Мы также заботимся о заключенных после освобождения, и потому слышали, что в Майданеке встречаются случаи тифа. Вот мы и решили, что вам захочется сделать прививки.
– У вашего комитета что, нет других дел, кроме как помогать этим канальям? – вопросил Бланке. – Что с вами такое, дамочки-благотворительницы? Вы разве не понимаете, что, если бы нам требовалась сыворотка, я, главный врач лагеря, затребовал бы ее? В любом случае все тифозные больные находятся на карантине, и остальные с ними не контактируют.
Янина опустила глаза и помолчала. Бланке своими оскорблениями не собьет ее с толку! Если он откажется принять сыворотку, она снова обратится к суперинтенданту.
Видимо, он подумал о том же самом. После паузы Бланке сказал уже мягче:
– Конечно, если у вашего комитета имеется сыворотка, ничего плохого не будет, если мы дадим ее заключенным – ну, вы понимаете, превентивно, в качестве профилактики.
– Отличная идея, – ответила она.
– Даже в условиях строгого карантина, – продолжал Бланке, – вши могут перебегать из барака в барак, так что лучше просто привить всех и покончить с этим.
Бланке дал Янине разрешение доставить в Майданек четыре тысячи ампул сыворотки. Она понимала, что этого недостаточно даже для всех поляков в лагере, но решила, что с чего-то надо начинать. Янина убедила Бланке встретиться с доктором из люблинского комитета поддержки, Тадеушем Кжишковским, чтобы обсудить прочие медицинские потребности заключенных. В результате был составлен список медикаментов, которые комитет поддержки и польский Красный Крест принялись собирать.
Однако на каждом шагу на пути к спасению заключенных Майданека перед ними вставали серьезные препятствия. К концу мая польский Красный Крест получил информацию, что только пятая часть всех передач, которые он доставляет в лагерь, попадает к адресатам. Лагерная администрация настаивала, что в Майданеке только три тысячи заключенных-поляков – куда меньше настоящего их числа. Соответственно, количество хлеба и других продуктов, которое люблинский комитет поддержки имел право поставлять, мало влияло на рацион поляков, не говоря о тысячах других заключенных. Власти лагеря чинили препоны даже этим доставкам. Флорштедт отменил данное в феврале разрешение польским заключенным переписываться с семьями. Корреспонденция подлежала цензуре, а у него не было желания отрывать свой персонал от более насущных задач.
Чтобы преодолеть несговорчивость властей Майданека, Скжинский обратился к начальнику полиции безопасности Мюллеру, который приказал Флорштедту встретиться с графом. Однако, когда тот 25 мая прибыл на встречу, его принял не комендант, а начальник администрации Генрих Ворстер. Ворстер объяснил, что у коменданта есть дела поважнее. Тем не менее он заверил Скжинского, что ГОС может продолжать поставки хлеба и продовольствия, а также привозить определенные медикаменты, особенно вакцины. Доставка продуктов должна была осуществляться по субботам до полудня. Кроме того, ГОС мог дважды в месяц привозить солому для матрасов; также Ворстер требовал немедленно доставить как можно больше одеял. Он пообещал даже, что польским заключенным будет разрешено отправить открытку одному родственнику и получить одно письмо в ответ. Однако когда Скжинский попробовал надавить на него насчет информирования семей о родных, погибших в Майданеке, Вортстер отказался. Он также настаивал на том, что ГОС может поставлять продукты только трем тысячам заключенных.
После переговоров Скжинского с Мюллером и Ворстером польских заключенных поставили на работы в лагерном почтовом отделении, и адресаты стали чаще получать свои посылки. Лагерные власти также распространили среди поляков почтовые открытки со строгими инструкциями по их заполнению. Даже такая ограниченная возможность связаться с семьей повышала шансы узников на выживание, поскольку семьи могли писать им и отправлять передачи. Для заключенных эмоциональная поддержка через корреспонденцию была не менее ценной, чем физическая – через передачи[151].
По сути, Бланке принял противотифозную сыворотку от ГОС только для виду, поскольку вакцинация 20 % заключенных Майданека никак не могла остановить распространение инфекции. Эсэсовское начальство лагеря больше беспокоилось о том, как скрыть эпидемию, а не как остановить ее. В начале 1943 года Инспекция концентрационных лагерей посадила весь лагерь на двухмесячный карантин, в течение которого даже охране не разрешалось покидать территорию – ситуация, чреватая взрывом. Никто не хотел, чтобы подобное повторилось. Вскоре после визита суперинтенданта Флорштедт получил уведомление о том, что из Берлина прибывает комиссия с целью проверки сведений о новой эпидемии тифа в Майданеке. Он ясно дал понять своим подчиненным, что комиссия не должна найти никаких следов заболевания в лагерных лазаретах.