Элизабет Рэйн – Избранная для дракона. Голос в голове. (страница 1)
Элизабет Рейн
Избранная для дракона. Голос в голове.
Глава 1
Весна в этом городе всегда умела быть обманчиво счастливой – с мягким золотистым светом, который ложился на старые фасады, с запахом тёплого камня, свежей листвы и кофе из уличных киосков, с той особенной иллюзией, будто всё, что может пойти не так, уже осталось позади, и впереди начинается жизнь, в которой наконец всё складывается правильно.
Алина сбегала по широким мраморным ступеням академии почти вприпрыжку, придерживая ремешок сумки и напевая себе под нос глупую, прилипчивую мелодию, которую крутили по радио с утра, не потому что она была в восторге от самой песни, а потому что внутри у неё всё было так странно легко и светло, что телу просто хотелось двигаться быстрее, чем обычно, будто оно спешило догнать собственное счастье.
Она поступила. В настоящую театральную академию, в ту самую, о которой мечтала с тринадцати лет, глядя на выцветшие афиши и повторяя монологи перед зеркалом в родительской ванной, пряча под подушкой вырезки из журналов и убеждая себя, что когда-нибудь всё это перестанет быть фантазией и станет её реальной жизнью.
Учёба давалась легко, почти пугающе легко, так, словно она наконец оказалась именно там, где должна была быть, и преподаватели говорили про «редкое внутреннее напряжение» и «правильную тишину между репликами», а она смущённо улыбалась, не до конца понимая, что именно они имеют в виду, но отчётливо чувствуя, что здесь её видят, слышат и почему-то верят в неё больше, чем она сама.
У неё был парень – красивый, уверенный, с привычкой целовать её в висок и говорить, что она будет звездой, потому что он в это верит, и у неё была подруга, та самая, с которой они вместе поступили, вместе плакали на вступительных, вместе отмечали первую сессию и делили на двоих все тревоги, восторги и секреты.
До последнего экзамена в этом учебном году оставался всего час, и мысль об этом странно грела, потому что за этим экзаменом начиналось что-то новое, неизвестное, но почему-то пугающе прекрасное.
Алина свернула с главной дорожки в парк за академией, туда, где стояли старые беседки, увитые плющом, и где всегда было тихо, даже когда в городе творился хаос, потому что ей хотелось просто посидеть пару минут, собрать дыхание и настроиться на сцену, позволить себе ещё один маленький кусочек покоя перед тем, как снова выйти в свет софитов.
И тогда она увидела их.
Своего парня и свою лучшую подругу, сидящих в одной из беседок слишком близко друг к другу, смеющихся слишком тихо и смотрящих друг на друга так, как не смотрят просто друзья, и всё внутри у неё сначала будто застыло, а потом резко провалилось куда-то вниз, потому что она поняла всё ещё до того, как он наклонился и поцеловал её.
Мир не рухнул. Он просто потух, как будто кто-то выключил свет внутри её головы, и вместе с этим светом исчезло ощущение устойчивости, безопасности и будущего, которое ещё минуту назад казалось таким прочным и почти гарантированным.
Алина остановилась, не в силах сделать ни шагу дальше, чувствуя, как в груди становится пусто и больно одновременно, так, словно кто-то аккуратно вынул оттуда сердце и оставил вместо него холодную, тянущую дыру.
Она не помнила, как развернулась и пошла прочь, не помнила, сколько времени прошло, просто шла куда глаза глядят, пока шум в ушах не стих и ноги сами не вынесли её к какому-то перекрёстку улиц, где она вдруг осознала, что дрожит всем телом, будто её только что вытащили из ледяной воды.
Это не может быть со мной, мелькнуло у неё в голове, но мысль прозвучала глухо и пусто, потому что с ней это уже было, и отрицать это было так же бессмысленно, как пытаться вернуть назад ту секунду, в которую всё окончательно сломалось.
Слёзы накрыли её неожиданно, резко, без всякой красивой паузы, и она закрыла лицо руками, задыхаясь и позволяя себе плакать ровно столько, сколько, по её внутреннему, почти профессиональному ощущению, было допустимо, потому что у неё был экзамен, у неё была сцена и у неё были партнёры по пьесе, которых она не имела права подвести, даже если внутри у неё всё сейчас кричало, что она не выдержит и развалится прямо здесь, посреди улицы.
Она вытерла лицо рукавом, глубоко вдохнула и выпрямилась, заставляя плечи расправиться и взгляд стать спокойнее, чем она чувствовала себя на самом деле, потому что она была актрисой, и если уж не в жизни, то хотя бы на сцене она умела делать вид, что всё в порядке.
Она вернулась в академию, прошла в гримёрку, села перед зеркалом и замерла, глядя на своё отражение так, будто видела себя в последний раз.
В гримёрке пахло пудрой, потом и старой тканью, и костюм, который ей выдали, был странным – длинный, тёмно-синий, расшитый серебряными нитями с узорами, напоминающими древние руны, и когда она надела его и застегнула пуговицы, у неё появилось странное, почти нелепое ощущение, будто ткань чуть теплее, чем должна быть, будто она не просто лежит на коже, а как-то слишком живо к ней прикасается.
Она посмотрела на себя в зеркало, и на секунду ей показалось, что отражение смотрит на неё как-то иначе, слишком внимательно и слишком глубоко, словно в этих глазах было что-то, чего ещё минуту назад там не было.
У неё были тёмно-русые волосы, сейчас небрежно собранные в низкий хвост, из которого выбивались тонкие пряди, обрамляя лицо, слишком серьёзное для её двадцати лет, с большими серо-зелёными глазами, в которых всегда было больше тревоги и глубины, чем она сама хотела бы признавать, и с губами, которые сейчас дрожали, хотя она изо всех сил делала вид, что всё в порядке.
Она никогда не считала себя по-настоящему красивой – скорее приятной, симпатичной, удобной для взгляда, и в этом было много её внутреннего характера: привычка не занимать слишком много места, не требовать лишнего, быть удобной, не скандальной, не слишком громкой, но при этом упрямо не сдаваться, когда что-то внутри считало, что это важно.
В ней всегда было это странное сочетание мягкости и жёсткости, внешней уступчивости и внутреннего сопротивления, из-за которого люди часто недооценивали её, пока не сталкивались с тем, что она не умеет предавать себя окончательно, даже когда боится, даже когда больно, даже когда проще было бы промолчать и проглотить.
Она умела смеяться над собой, умела иронизировать в самые неподходящие моменты и умела держаться на ногах тогда, когда внутри уже всё рассыпалось, и именно поэтому сейчас она выпрямила спину, стёрла со щёк последние следы слёз и сказала своему отражению почти шёпотом:
– Ты справишься. Хотя бы ещё один раз.
Занавес поднялся, свет ударил в глаза, тело автоматически вошло в роль, и она говорила текст, двигалась и дышала в нужных местах, почти не думая о том, что делает, потому что сцена всегда была тем единственным местом, где она умела отключаться от реальности.
И вдруг над головой что-то странно и тревожно скрипнуло.
Звук был глухой, низкий, не похожий ни на один из тех, к которым привыкаешь за годы репетиций, и Алина подняла взгляд как раз в тот момент, когда одна из декораций покосилась и начала падать.
У неё не было времени закричать, не было времени отпрыгнуть, не было времени испугаться, потому что последним, что она увидела, была тень, накрывающая её целиком.
А потом была тьма.
И странное ощущение, будто кто-то мягко, но настойчиво удерживает её сознание от того, чтобы окончательно провалиться.
Не сейчас, прозвучал где-то внутри её головы низкий, усталый голос, и в этом голосе было что-то такое, от чего по коже пробежал холодок. Ты мне ещё нужна.
Алина очнулась от холода.
Под ней был каменный пол, над ней – высокий потолок, теряющийся в туманной полутьме, и вокруг ходили люди в странных одеждах, в длинных плащах и мантиях с металлическими застёжками и символами, которых она никогда раньше не видела, и всё это выглядело настолько неуместно и театрально, что первой мыслью у неё было, что это какая-то жуткая, плохо срежиссированная шутка.
– Ты в порядке? – спросила девушка с короткими белыми волосами, наклоняясь к ней, и в её голосе была осторожность, будто она боялась спугнуть Алину.
Алина моргнула и попыталась сесть, чувствуя, как кружится голова и как странно тяжело собственное тело, словно оно стало чужим.
– Где… где я?
– В зале переноса, – осторожно ответила та. – Ты новенькая, да?
Алина провела ладонью по холодному камню пола и вдруг поняла, что это не декорация, не фанера и не бутафория, а самый настоящий, шершавый, ледяной камень, и это осознание было куда страшнее любой паники.
– Это сцена? – прошептала она, и голос прозвучал тоньше, чем обычно.
Девушка странно посмотрела на неё.
– Ты, кажется, сильно ударилась.
Алина поднялась на дрожащих ногах и огляделась, и чем дольше она смотрела, тем сильнее внутри у неё росло тяжёлое, липкое чувство, что она не в своём мире.
Она была всё в том же магическом костюме, но вокруг не было ни софитов, ни занавеса, ни знакомых лиц, и вместо этого были арки, факелы, запах сырости и какой-то странной, едва уловимой энергии в воздухе, от которой у неё покалывало кожу.
– Это шутка? – хотела сказать она, но слова застряли в горле.
– Нет, тихо ответил тот же голос внутри неё, и на этот раз в нём было что-то устало-ироничное. Это твоя новая реальность.