Элизабет О’Роарк – Моя любимая ошибка (страница 46)

Я подумываю о том, чтобы просто сказать правду — мне кажется, я влюбилась в твоего бывшего парня. Возможно, я влюблена в него с тех пор, как он был с тобой, и так ужасно относилась к нему, потому что не хотела, чтобы он достался тебе. Но что в этом хорошего? Она почувствует себя преданной, да и вряд ли что-то может сдвинуться с мертвой точки в отношениях с Миллером. Неужели он снова вернется к нашим семейным ужинам, когда Марен будет сидеть напротив него и открыто тосковать? И кто знает, хочет ли он этого? Конечно, сейчас все это очень напряженно, но, может быть, он как Чарли — чувствует себя влюбленным только до тех пор, пока не получит достаточное количество оргазмов, а затем, готов перейти к более новой модели.

Единственное решение — открыть крошечную часть правды, хотя и не самую важную.

— Я не думаю, что хочу возглавлять компанию, — говорю я ей. — Я много думала об этом, когда совершала восхождение, и кто-то заметил, что я постоянно говорю о здоровье, но ни разу не упомянула о своей работе.

Ее глаза расширяются. Компания Fischer-Harris была бизнесом нашей семьи с 1920-х годов. Мой отец был бы рад передать компанию Марен, но она никогда не проявляла ни малейшего интереса. Если я тоже откажусь, значит, после выхода отца на пенсию компания перестанет быть семейной.

Марен ждет, пока передо мной поставят мой маффин, чтобы продолжить.

— Ты сказала папе?

Я качаю головой, высыпая пакетики сахара в свой латте.

— Я встречусь с ним за обедом в понедельник. Может быть, тогда.

— Я никогда не видела, чтобы ты добавляла столько сахара, — говорит она. — В любом случае, я вижу, как ты волнуешься, но если честно? Он не будет против — он просто хочет, чтобы ты была счастлива. Ты вернешься в медицинскую школу?

Я пожимаю плечами.

— Надеюсь, что да. Я даже не знаю, примут ли меня туда.

Она закатывает глаза и улыбается.

— Ты дочь Генри Фишера. Я уверена, что ты могла бы сжечь школу дотла, и тебя все равно приняли бы. Но прежде чем заняться этим, тебе нужно разобраться с мамой.

Я тяжело вздыхаю.

— Так вот зачем ты меня сюда притащила? Чтобы убедить меня помириться с ней?

Она сжимает мою руку.

— Мы — твоя семья, нравимся мы тебе или нет. И даже если мы совершаем ошибки, ты знаешь, что мы с мамой никогда не сделаем ничего, чтобы причинить тебе боль, а значит, ты должна прощать нас, когда мы это делаем.

Чувство вины затопляет меня. Думаю, в глубине души мне нравилось обижаться на них, потому что тогда то, что я делала с Миллером, казалось почти оправданным.

Но это было не так. И сейчас, когда Марен сидит напротив меня, такая обеспокоенная, добрая и несчастная, моя нелояльность кажется еще хуже, чем раньше.

Я покорно надеваю достаточно облегающий наряд, чтобы мама не стала его критиковать, и отправляюсь к ней домой после обеда, хотя знаю, как все пройдет — она будет раздражена, я буду огрызаться в ответ. Я приведу несколько веских аргументов, она — несколько нелепых, и в конце концов, задавшись вопросом, как я могла разделить половину своей ДНК с кем-то настолько нелогичным, я извинюсь, просто чтобы все прекратилось.

Горничная улыбается, пропуская меня внутрь. Это, несомненно, последний приятный момент в этом визите.

— Я не могла поверить, как ты вела себя вчера в больнице, — начинает мама, когда я захожу на кухню.

Я подхожу к кофеварке и открываю шкафчик для кофейных капсул, которыми пользуюсь только я.

— Ты позволила мне в панике лететь домой, зная, что с тобой все в порядке. Это было дерьмово и эгоистично.

— Я переложила твои кофейные капсулы в ящик слева, — говорит она. — И я не знала, что со мной все в порядке, иначе не осталась бы в больнице. Ты ведешь себя так, будто я просто люблю драму.

Я поднимаю бровь.

— Я не люблю, — настаивает она.

— Ты должна была рассказать в больнице о таблетках для похудения, мама.

Она качает головой.

— Я не могла. Я уверена, что они нелегальные.

Я стону.

— Это был не допрос ФБР, мама. Никто не собирался осматривать дом в поисках эфедры или чего-то еще, что тебе на самом деле не нужно.

— Тебе легко говорить, — отвечает она. — Ты все еще худая.

Как я уже говорила… нелепость. Спорить бессмысленно.

— Ты решила вопрос с налоговой?

Плечи моей матери опускаются.

— Нет, благодаря тебе. Роджер так злится на меня.

Я слышу в голове голос Миллера.

Твоя мать — пятидесятипятилетняя женщина, которая работает с шестнадцати лет. Ей не нужно, чтобы ты решала ее проблемы.

Я прижимаю ладони к мраморному острову между нами.

— Мам, тебе не кажется, что мы обе уже слишком взрослые, чтобы я решала твои проблемы? Это было безумие. Я имею в виду, что я была в нескольких часах езды, наслаждалась столь необходимым отпуском…

— Ты только что вернулась из отпуска! — восклицает она.

Я хмуро смотрю на нее и иду к холодильнику за овсяным молоком.

— Неделю спать на земле, без душа и в холоде, не очень похоже на отпуск.

— Я делала много подобных вещей, и мне это нравилось. Я была в том месте в Италии, где нас каждое утро заставляли ходить в поход и…

Я со смехом закрыла дверцу холодильника.

— Ты действительно собираешься сказать мне, что твой номер с частным бассейном и ежедневным массажем — это то же самое, что спать неделю под открытым небом без душа?

— Нам не разрешали пить все это время. И кофе не было. — Она кивает на овсяное молоко в моей руке, как будто это доказательство ее личной стойкости. — Это было невероятно тяжело. Если ты и собиралась куда-то ехать, то тебе следовало ехать именно туда. Я похудела на десять фунтов.

Я борюсь с ухмылкой и делаю глоток кофе.

— Все остальные говорили мне, что я вернулась с Кили слишком худой, а ты пытаешься сказать, что я должна бежать в лагерь для похудения.

— Это был не лагерь для похудения, — говорит она. — Это был курорт, посвященный фитнесу. И я не говорю, что тебе нужно сбросить десять фунтов, но, Боже мой, подумай, какой стройной ты станешь, если это сделаешь. Я до сих пор не понимаю, почему ты не работаешь моделью. Ты была бы так же успешна, как Марен, но время идет.

Я качаю головой и несу свой кофе на стол. Я никогда не хотела, чтобы вся моя жизнь и доходы были направлены на то, чего я не смогу удержать, потому что это превратит меня в мою мать: таблетки для похудения из Китая и пластические операции, о которых она будет врать, когда ее спросят.

— Я не хочу быть моделью.

— Ты также не хочешь работать у своего отца, — говорит она, и это, пожалуй, самая проницательная фраза, которую я услышала от нее за долгое время, — но ты все равно стремишься к этому. Не то чтобы я жаловалась. Зато, ты сможешь позволить себе купить мне частный самолет, когда я выйду на пенсию.

Возможно, и нет, мама.

— Этот доктор вчера был очень милым, правда? — спрашивает она, меняя тему.

Я вздыхаю. Мне нравится Роджер — он добр к моей матери и мирится с ее дерьмом, — но моя мать любит накал страстей. Ей нужен мужчина, который будет ее боготворить, потом обращаться с ней как с дерьмом, а потом извиняться с помощью драгоценностей. Она путает эмоциональные потрясения со страстью, а с мужем номер пять у нее слишком много стабильности.

— Вообще-то мне он показался снисходительным мудаком.

— Только потому, что ты его спровоцировала, — возражает она. — Он был милым. Он заглянул ко мне сегодня утром, перед тем как я выписалась.

Я не знаю, плакать мне или смеяться. Но, выходя из ее дома, я понимаю, что больше всего мне хочется обсудить это с Миллером.

Я не должна связываться с ним. Если это утро что-то и доказало, так это то, что мы не можем продолжать. Но мои пальцы нетерпеливо дергаются, пока я не начинаю набирать текст.

Я: Эй, ты здесь?

Миллер: Могу быть. Хочешь зайти? Я что-нибудь приготовлю.

Я: Это же не тост с авокадо, правда?