Элизабет О’Роарк – Моя любимая ошибка (страница 45)

— Ты не можешь думать, что мы расстанемся вот так просто. Я здесь, потому что не хочу быть ни в каком другом месте.

Я тяжело сглатываю и прислоняюсь к стене.

— Миллер, — тихо говорю я, — добром это не кончится.

Он сокращает расстояние между нами.

— А кто сказал, что это вообще должно закончиться? — спрашивает он, указательным пальцем распахивает мой халат и скользит рукой по моему обнаженному бедру.

Все должно было быть не так, и теперь все так запуталось. У нас не будет чистого разрыва, и все закончится каким-нибудь ужасным образом. У меня просто нет сил выставить его обратно за дверь, когда он — все, что мне сейчас нужно.

И я не представляю, когда у меня появятся силы.

Глава 22

Кит

Я сплю непробудным сном на груди Миллера, и он крепко обнимает меня, когда мой телефон начинает жужжать. Я неохотно слезаю с него и тянусь к прикроватной тумбочке.

Марен: Прости меня за вчерашнее. Ты была совершенно права. Я не имела права обижаться. Я уже еду к тебе, только сначала завезу щенков к грумеру. Тебе что-то нужно от Зури?

Черт. Я знаю свою сестру, и ее не отговорить. Я могу что-нибудь придумать. Я могу сказать, что я не дома, но тогда она будет настаивать на встрече со мной, где бы я ни была, и это превратится в растущий ком лжи. И все же я должна попытаться.

Я: Все в порядке. Тебе не нужно приезжать. Я в постели.

Марен: Я не почувствую, что ты меня простила, пока не накормлю тебя чем-нибудь с большим количеством сахара. Чего ты хочешь?

— Черт возьми.

Миллер поднимает на меня свои сонные глаза и выгибает бровь.

— В чем дело?

Я сглатываю.

— Марен едет сюда, и она не принимает отказов. Мне придется встретиться с ней где-то на улице.

Я: Давай встретимся в той кафешке неподалеку от тебя. Дай мне тридцать минут.

Его губы прижимается к моей шее.

— Сколько у нас времени?

— Десять минут, не больше.

Он подминает меня под себя.

— Я справлюсь.

Я потягиваюсь, испытывая немного боли после прошлой ночи, потому что, если он не будил меня, чтобы продолжить, то я будила его, но это только усиливало мое желание сделать это еще раз.

— Ты как комариный укус, — говорю я, сжимаясь, когда он толкается в меня.

— Это не то что хотелось бы услышать мужчине, когда он только начал трахать тебя, — ворчит он.

Мой смех слегка прерывистый.

— Я просто имела в виду, что почесав его однажды, хочется продолжать чесать.

Его потрясающие губы растягиваются в легком подобии улыбки.

— Хорошо. Потому что я хочу, чтобы ты продолжала чесаться еще долго-долго.

Я опаздываю на пять минут. Марен сидит за столиком, подперев подбородок ладонью, и наблюдает за проходящими мимо людьми с такой тоской, что у меня щемит в груди. Думаю, я даже не осознавала, насколько глубоким было ее несчастье, пока в моей жизни не появился Миллер, потому что я тоже была несчастлива.

Марен вскакивает на ноги и обнимает меня, когда я подхожу к столику.

— Прости меня, тыковка, — шепчет она. — Вчера ты была абсолютно права.

— Мне тоже жаль. — Даже если она была не права, а я не уверена, что это так, я не могу долго держать обиду на Марен. — В основном я злилась на маму, а не на тебя.

Женщины рядом с нами раздраженно фыркают — очевидно, мы вторглись в их пространство. Я игнорирую их, снимая пальто, а Марен возвращается на свое место с извиняющейся улыбкой.

— Я должна была сообщить тебе больше новостей, — говорит она. — Это не похоже на тебя — вот так просто отгораживаться от меня, и это задело мои чувства. Я все поняла только после того, как Чарли прочитал мне одну из своих лекций.

Я усмехаюсь.

— С каких это пор Чарли стал эмоционально здоровым членом нашей семьи?

— Правда? — смеется она, протягивая мне латте с овсяным молоком и корицей. Марен, как и моя мама, часто требует от меня безумных вещей, но она также достаточно заботлива, чтобы помнить, какой именно кофе я люблю, и беспокоиться о том, что я не сделала маникюр перед тем, как впервые надеть обручальное кольцо. Даже мамина одержимость моим весом — это причудливая форма заботы, она хочет, чтобы я соответствовала ее представлениям о моей лучшей форме: была очень худой, очень загорелой, идеально накрашенной. Она просто хочет, чтобы мне дарили внимание и похвалу, которые она получала в моем возрасте, и никогда не могла понять, что мне это не особенно нужно.

Мне не нужны похвалы. Мне просто нужно, чтобы Миллер сказал — ты прекрасно выглядела там, и ты прекрасно выглядишь здесь.

— В любом случае, я не пыталась отгородиться от тебя. Я пыталась отгородиться от всего. У меня был миллион сообщений от мамы, от мамы и сестры Блейка, от самого Блейка, которого я заблокировала, когда он назвал меня шлюхой и…

Брови Марен взлетают вверх.

— Он назвал тебя шлюхой? Как он посмел? Я надеру ему задницу, когда увижу в следующий раз.

Я смеюсь. Очевидно, моя милая, нежная сестренка превращается в меня, когда того требует ситуация.

— Но, в любом случае, — продолжаю я, — все вели себя так, будто я только что взорвала сиротский приют, и я не могла с этим справиться.

Она вздыхает.

— Мне так жаль. Я миллион раз спрашивала тебя, уверена ли ты насчет Блейка, и ты говорила, что уверена, так что я просто… смирилась с твоим решением. — Она усмехается. — Обещаю больше никогда этого не делать.

— Наверное, это мудро. — Мудрее, чем она думает, поскольку в последнее время я, похоже, совершаю не самые лучшие поступки.

Мимо нас проходит малыш, и Марен с тоской смотрит на него, а затем возвращается ко мне.

— Так куда ты ездила? — спрашивает она. — Очевидно, туда, где погода лучше, чем здесь.

Черт. Я не умею врать другим людям, только себе. Я не собираюсь упоминать о рифе «Морская звезда» — с учетом того, как много она в прошлом следила за Миллером в Интернете, она может знать, что у него там есть дом. Черт, она может помнить, как он говорил о том, что хочет иметь там дом, когда они встречались.

— Я, э-э, была с Мэллори. В Мексике.

Марен смеется.

— Это невероятно расплывчато. Мексика — большая страна.

Я выдыхаю очередную ложь.

— Лос-Вентанас.

— О, вау, знаешь, кто был там на прошлой неделе? Донованы. Их ребенку всего девять недель. Не знаю, что можно делать с таким малышом на пляже. Ты их видела?

Черт. Черт. Вот почему я не лгу, особенно Марен. Потому что я могла бы сказать ей, что занималась торговлей несовершеннолетними в Антарктиде, а она бы знала кого-то еще, кто торгует там несовершеннолетними, и потом удивилась бы, что мы не столкнулись друг с другом.

Официантка приносит Марен зеленый сок, я заказываю маффин. Моя сестра смотрит на меня, ожидая очередной лжи о Мексике.

— Я не знаю Донованов.

— Нет, знаешь. Элиза? Это она спала с тем горячим тренером в школе. Но в любом случае, что происходит? Почему ты выглядишь грустной?

Господи. Для женщины, которая так часто витает в облаках, Марен превратилась в гребаного Скуби Ду.