Элизабет О’Роарк – Моя любимая ошибка (страница 48)

— Я действительно уезжаю, — говорю я ему в воскресенье утром. — Я здесь с пятницы. Я до сих пор не распаковала вещи из обеих поездок, а завтра у меня первый рабочий день.

— Я был немного эгоистом, — говорит он, зарываясь лицом в мои волосы.

— Мне это нравится, — говорю я ему. — Мне отчаянно хочется еще неделю не быть взрослой.

Я оставляю его и возвращаюсь в свою квартиру. Тут абсолютный разгром. Мои чемоданы с Кили валяются на полу, их содержимое грязное. Мой чемодан с рифа «Морская звезда» ждет в углу.

Но хуже всего то, что здесь одиноко. Здесь слишком тихо. Я беру телефон и звоню Миллеру.

— Не хочешь зайти ко мне сегодня вечером? — спрашиваю я.

Мне кажется, что я не доведу все это до необходимого конца.

Утром я просыпаюсь рано и начинаю собираться. Какая-то часть меня до сих пор не может поверить, что я сижу здесь в нижнем белье, подкрашиваю губы, а Миллер наблюдает за этим с кровати, прикрытый лишь простыней.

— Сегодня ты выкладываешься по полной. Нервничаешь? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами. Не знаю, волнение ли это.

— В основном я испытываю страх. Каждый раз, когда я начинаю работать в новом отделе компании, я знаю, что они думают, что им придется иметь дело с глупой дочерью Генри Фишера, а это значит, что мне придется лезть из шкуры вон, чтобы доказать, что я не худший наемный сотрудник в истории человечества. Обычно я делаю это, пока не разберусь во всем, но я не уверена, что смогу сделать это с финансами.

— Все это давит на тебя, — говорит он. — Каждый раз, когда ты смотрела на ту книгу по издательскому делу в твоей палатке, ты словно уменьшалась в размерах. Пожалуйста, просто скажи своему отцу правду сегодня за обедом и покончи с этим.

— Но чем я тогда займусь? Сейчас март. Даже если у меня получится вернуться в медицинскую школу, я не могу просто бездельничать в течение следующих шести месяцев.

Он притягивает меня к себе.

— Мы поедем на риф «Морская звезда». Я могу работать где угодно. Мы будем ходить голышом, нырять с маской и трубкой, загорать, пока наша кожа не станет шоколадной. Ты научишься готовить. Я выброшу все мороженое, которое не вишневое.

Мои глаза закрываются. Я не могу представить себе ничего лучшего, никакого способа стать счастливее. Ненавижу, что никогда не смогу согласиться.

Как я и ожидала, все в финансовом отделе вежливые, но усталые, словно уже утомленные этим опытом еще до того, как у меня появился шанс потерпеть неудачу.

— Итак, какие курсы по бухгалтерскому учету вы прошли? — спрашивает руководитель отдела.

— Вообще-то, никакие. Я училась на медицинском.

Ее вежливая улыбка держится, но с трудом.

— По крайней мере, вы умеете пользоваться QuickBooks, верно?

Я морщусь.

— Я уверена, что смогу разобраться.

Она оставляет меня просматривать отчеты о расходах, потому что я недостаточно компетентна, чтобы делать что-то еще, и я покорно подыгрываю ей в течение часа, прежде чем сесть и оглядеться.

Я окончила Браун с отличием. Я отучилась два года в медицинской школе. Скоро у меня будет многомиллионный траст. Какого хрена я делаю здесь, в офисе без окон, под этими флуоресцентными лампами, просматриваю отчеты о расходах, как стажер? И сколько раз я оказывалась в таком положении за последние три года?

Я могла бы быть сейчас на рифе «Морская звезда». Или я могла бы заниматься тем, чем занимаются богатые дети повсюду — искать в себе скрытый талант, или превращать хобби в бизнес и позволять всем думать, что он приносит прибыль, когда это не так.

Черт, я могла бы помогать в одном сборе средств в год, а все остальное время валять дурака и утверждать, что посвятила себя благотворительности.

Я убеждала себя, что философия моего отца имеет смысл — я должна знать, что происходит в каждом отделе. Я говорила себе, что это будет стоить того, когда я стану руководителем высшего звена, просто чтобы никто не мог сказать — эта идиотка понятия не имеет, чем мы тут занимаемся.

Теперь я задаюсь вопросом, не было ли это также формой самобичевания. То, что я продолжала мириться с одной неприятной ситуацией за другой, потому что считала, что заслуживаю наказания.

Я выдерживаю еще три часа. Уходя на обед, я забираю все свои вещи, потому что больше не вернусь. Они запомнят меня как Кит Фишер, которая не смогла продержаться больше, чем полдня на настоящей работе, и пусть так и думают. Я уже много лет пытаюсь проявить себя перед людьми, которые меня не волнуют, в областях, которые мне безразличны.

Человек, который имеет значение, — это я. И с меня хватит.

Я встречаюсь с отцом в ресторане на крыше его здания.

— Ты выглядишь особенно отдохнувшей, — говорит он. Если он пытается намекнуть на Миллера, я не клюю на приманку. — Как Килиманджаро?

Я хмуро смотрю на него.

— Вопрос: ты действительно хотел, чтобы я написала статью, или все это было уловкой?

Он улыбается, как будто я очень умный ребенок, который только что показал новый фокус.

— Конечно, это была уловка. Если ты хочешь написать статью, то можешь, но, очевидно, штатные корреспонденты будут в ярости от того, что ты отправилась в полностью оплаченную поездку вместо них.

Я тяжело вздыхаю и наливаю немного его вина в свой бокал.

— Насколько я помню, именно это я и сказала, когда ты впервые заговорил о Килиманджаро. Так что… признавайся, это было ради того, чтобы я рисковала жизнью, совершая восхождение, к которому не была готова, или твоей целью было столкнуть меня с Миллером?

Он смеется.

— Откуда я мог знать, с кем и когда он отправится на восхождение?

Я закатываю глаза.

— Потому что ты задал ему несколько вопросов и знал, что он пойдет с лучшей компанией. Поздновато прикидываться дурачком, папа. Это никак не могло быть просто совпадением.

Мой отец откидывается на спинку стула, поднимая бокал с вином.

— Я знал, что он собирается на Килиманджаро, да, и я знал, когда, но я не имел ни малейшего представления о том, какой маршрут он выберет. Я подумал, что тебе нужен опыт. Я подумал, что тебе нужно бросить вызов себе и вырваться из пузыря Верхнего Вест-Сайда.

Разговор прерывается, пока официант принимает наш заказ, и возобновляется, как только он уходит.

— Ты знал, что он изменит маршрут, — говорю я, — потому что он из тех мужчин, которые не бросят девушку, враг я или нет.

— Я действительно знал, — говорит отец, приподняв бровь. — А какой отец не хотел бы видеть рядом со своей дочерью именно такого мужчину?

У меня в груди все сжимается. Конечно, он хотел бы, чтобы я встретила такого мужчину, как Миллер. Я тоже этого хочу. Но гораздо хуже знать, что он собой представляет, когда он не может быть моим.

— Ты забыл, что он встречался с Марен? — спрашиваю я, сжимая бокал с вином с такой силой, что удивляюсь, как он не разбивается вдребезги.

— Конечно, нет. Но у Марен теперь есть супруг, и она пытается забеременеть, так что можно сказать, что она живет дальше.

Она не живет дальше. Совсем. И мой отец знает, что даже если бы она попыталась, все равно ничего бы не вышло.

— Как бы то ни было, — продолжает он, — как проходит твой первый день в финансовом отделе? Ты всегда хорошо разбиралась в математике, так что, наверное, тебе должно понравиться.

— Понравиться? — Я смеюсь. — Ты ведь понимаешь, что финансы требуют очень специфических знаний? Я никогда в жизни не проходила ни одного курса по финансам или бухгалтерскому учету. У меня полностью отсутствует нужная квалификация. Я провела последние четыре часа, просматривая отчеты о расходах.

Он поднимает свой бокал к свету.

— Ты просишь меня что-то сделать? Ты еще ни разу не просила меня вмешаться.

— Я не прошу тебя вмешиваться. — Я делаю глубокий вдох и отодвигаю бокал с вином. — Я не собираюсь возвращаться туда. Я не думаю, что хочу управлять компанией.

Я жду, что он будет разочарован или шокирован. Вместо этого он кивает и делает глоток вина.

— Я никогда не думал, что ты хочешь, но я рад, что ты наконец поняла это сама.

У меня отвисает челюсть.

— Ты серьезно?

— Конечно, серьезно. Зачем тебе это нужно? Тебя интересуют люди, а не менеджмент, и, к лучшему или худшему, тебя мало волнуют деньги. Возможно, потому, что у тебя они всегда были и есть, и ты знаешь, что всегда будут. — Он вздыхает. — Мне следовало лучше воспитывать тебя. Думаю, уже слишком поздно.

Я смотрю на него, пока официант ставит перед нами наши блюда и уходит.