Элизабет О’Роарк – Моя любимая ошибка (страница 15)

Я пожимаю плечами.

— Я училась в колледже. Ничего особенного.

— Ты училась в колледже, и она заставила тебя прилететь в Дубай, чтобы вытащить ее из неприятностей, вместо того, чтобы попросить ее гребаного мужа? — требует он.

Я вздыхаю, измученная его нелогичным раздражением и этими вопросами, на которые, как он знает, я не могу дать исчерпывающий ответ в присутствии посторонних.

— Она не хотела, чтобы Роджер знал.

Он все еще недоволен.

— Ты ведь понимаешь, что на самом деле это звучит не лучше?

Я игнорирую его. Я привыкла к тому, что моя мать разваливается на части при малейших признаках проблем и требует, чтобы я все исправила. Миллер считает, что это плохо, но я смотрю на это как на прокачивание своих навыков. Теперь я знаю, как вывезти человека из другой страны, если у него украли документы. Наверняка этот навык найдет широкое применение.

Мы остаемся на Лавовой башне более часа, привыкая к недостатку кислорода, а затем, спускаемся в лагерь. На полпути к лагерю небо разверзается и начинается дождь. Мы наскоро надеваем дождевики и пончо, но они почти не помогают. Весь обратный путь я проделываю мокрой и несчастной, низко надвинув бейсболку на глаза, чтобы видеть не больше фута перед собой.

И даже издалека, когда мы приближаемся к лагерю, я вижу, что для нашей группы установлено на одну палатку меньше, чем вчера.

Черт побери. Это значит, что мы с Миллером будем жить в одной палатке до конца похода, а я очень хочу сейчас побыть одна. Я хочу нырнуть в эту палатку, раздеться полностью, вытереться насухо, протереться влажной салфеткой и одеться в одиночестве.

Мы расстегиваем молнию на палатке и одновременно ныряем в нее, оставляя снаружи только голени, чтобы грязные подошвы не попали внутрь. Я поворачиваюсь, чтобы снять ботинки, и он делает то же самое.

— Полагаю, я не смогу убедить тебя постоять снаружи, пока я переоденусь, — говорю я.

Он приподнимает бровь и смеется.

— Нет, — говорит он, полностью забираясь внутрь.

Я тяжело вздыхаю. Еще четыре чертовых дня.

— Слушай, мне нужно выбраться из всего этого дерьма, а один голый человек в палатке плюс еще один голый человек равняется двум голым людям в моей палатке, и когда один из этих людей — ты, это уравнение мне не нравится.

— Наша палатка, — отвечает он. — И ты выживешь. Если мы повернемся в разные стороны, никто из нас ничего не увидит.

Я стону, отворачиваясь от него и снимая первый из нескольких слоев.

— Это определенно та ситуация, которая приведет к оползню или землетрясению, опрокидывающему палатку, и закончится тем, что меня увидят голой.

— Если самое страшное в оползне или землетрясении — это то, что я случайно увижу тебя голой, — отвечает он, швыряя куртку и брюки в дальний угол палатки, — то ты, должно быть, сильно потеряла форму за последние десять лет.

Я смеюсь. Наверное, он прав.

Я снимаю свои промокшие носки и вздыхаю с облегчением. За ними следуют базовый слой, бюстгальтер и трусики.

— Все вещи, которые я сегодня надевала, можно выбросить, — объявляю я, проводя полотенцем по коже.

— Ты ведь взяла запасные, верно?

Я слышу движение позади себя и проверяю, не смотрит ли он, и он не смотрит, но я смотрю, а он абсолютно голый, стоит на коленях и копается в своей сумке.

Мгновение я просто пялюсь. У него самые идеальные широкие плечи, переходящие в скульптурную спину и узкую талию, и самая идеальная задница, которую я когда-либо видела в своей жизни. Господи Иисусе.

Я быстро отворачиваюсь и продолжаю вытираться. Я слишком тяжело дышу. Наверное, это из-за высоты.

— Ты что, подсматривала? — Смеясь обвиняет он.

— Ты бы хотел быть достаточно интересным, чтобы я смотрела, — отвечаю я самым ехидным голосом, на который только способна.

— Я не знал, что у тебя есть татуировка, — отвечает он.

— Ты подсматривал! — ахаю я, прижимая свитер к своей обнаженной груди, когда поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него через плечо. Он все еще восхитительно голый. Боже мой, какая задница.

— Ты тоже, — отвечает он. — Ты все еще это делаешь. Я понимаю это по звуку твоего голоса.

Я быстро отворачиваюсь.

— Это была случайность.

— Твоя случайность длилась ужасно долго, — отвечает он.

Черт. Так и есть.

Я натягиваю сухие носки.

— Вид был таким невзрачным, что я отвлеклась.

Он просто смеется, как будто знает, что я несу полную чушь.

Что, очевидно, так и есть.

Мы забираемся в спальные мешки, когда оба полностью одеты. Дождь продолжает поливать палатку, но внутри нам тепло и сухо, и я, в общем-то, не против, что он здесь.

Он берет свой телефон.

— Ты взяла что-нибудь, чтобы скоротать время?

Я печально вздыхаю и снова тянусь к своей сумке.

— Я взяла книгу. — Заставить себя дочитать «Будущего издательского дела» во время этого восхождения казалось отличной идеей, когда я уезжала из дома, так же, как и взять с собой только полезные снэки.

Я и не подозревала, что пешие переходы, высота над уровнем моря, погода и условия сна объединятся, чтобы лишить меня всех самоограничений. Мои протеиновые батончики и скучная книга теперь кажутся худшим наказанием, хорошей поркой в конце нерадостного дня.

— Ого, — говорит он. — Ни за что не поверю, что ты хочешь это прочитать.

— Я пыталась быть ответственной. Я начну работать в финансовом отделе через неделю после возвращения.

— Похоже, мне есть, что предложить. — Он кладет свой телефон между нами. — Иди сюда. Я скачал несколько сериалов.

— Тебе не обязательно делиться. Я был идиоткой, раз не подумала об этом сама.

— Вопреки тому, что ты обо мне думаешь, — говорит он, — я не против поделиться. — На короткую секунду наши взгляды встречаются, и он смеется. — Как-то это вышло непристойнее, чем я планировал. Я просто имел в виду, что не возражаю, если мы посмотрим сериал вместе.

Поневоле я улыбаюсь и подвигаю свой спальный мешок поближе к его, чтобы мы могли вместе посмотреть «Студию 30».

— Вообще-то это мой любимый сериал, — признаюсь я.

Он снова смотрит на меня.

— Почему-то меня это не удивляет.

— Почему? Потому что главный герой немного злой и циничный?

— Нет, Котенок, — говорит он с мягкой улыбкой, — потому что это и мой любимый сериал.

Два часа спустя раздается звонок на ужин, и мы, натянув оставшуюся одежду, направляемся в палатку-столовую.

Ужин — это самое оживленное время дня, у всех нас кружится голова от облегчения, что подъем преодолен, и мы слишком измучены, чтобы соблюдать осторожность, как это было бы при обычных обстоятельствах.

Темы разговоров варьируются от того, что нас ждет впереди, до странных личных историй. Я уже знаю об этих людях то, чего не знаю о своих коллегах, и то, что, возможно, мне не следует знать: что Лия однажды переспала с кузеном — они оба были пьяны, и было темно; что сестра Миллера однажды убедила парня оставить служение священником, а потом бросила его; что Стейси однажды сбила своей машиной пешехода. Я рассказала им, что Чарли, мой милый, но абсолютно придурковатый сводный брат, однажды встречался с девушкой и ее мамой одновременно.

Сегодня вечером Стейси рассказывает нам историю о том, как Мэдди хотела стать певицей, когда была маленькой, и как они не могли заставить себя сказать ей, что у нее нет слуха.

Мэдди закатывает глаза.

— Спасибо, что поделилась этим со всеми, мама. И я, кажется, хотела стать актрисой.