Элизабет О’Роарк – Моя любимая ошибка (страница 14)

Вскоре после этого мы отправляемся в путь. Впервые с тех пор, как мы стартовали от Ворот Лемошо, выглянуло солнце. Или, точнее, впервые с начала пути мы оказались над облаками и деревьями, которые скрывали нас в тени. Когда я проснулась, мне было холодно, но вскоре я вспотела, поднимаясь шаг за шагом.

Мы перешли в альпийскую пустынную зону, где растительность почти отсутствует. Вместо нее — валуны и странные мелкие камни, сложенные один на другой. Хвостик Мэдди весело раскачивается у меня перед глазами, когда кто-то говорит, что это, скорее всего, мемориалы или места захоронений. Я подавляю очередной нервный всплеск напряжения.

Сегодня Миллер — моя тень. Когда набегают тучи и я начинаю замерзать, он протягивает мне немного своего шоколада, и это почему-то помогает. Когда мы пересекаем скользкие участки, образовавшиеся из-за дождя, он оказывается рядом со мной, чтобы убедиться, что я не упаду.

Меня раздражает, что мне это нравится, что меня это трогает, что я не могу продолжать злиться на него, хотя мне очень хочется. Меня раздражает, что я забываю, почему должна его недолюбливать, и что мне кажется, что это я несправедлива к нему, и, возможно, так было всегда.

Когда он впервые пришел к нам домой, в своих хаки, пуловере Vineyard Vines и с улыбкой и ямочками на щеках, я возненавидела его, сама не понимая, за что.

Я была невыносимо груба с ним каждый раз, когда мы оказывались в одном и том же месте, а он только ухмылялся. В конце концов, он начал в свою очередь грубить мне, побуждая меня сказать что-нибудь похуже, и улыбался еще шире, когда я это делала, как будто ценил эту мою черту.

Никто никогда не ценил ее.

Он спросил меня, куда я хочу пойти учиться, и я ответила:

— Наверное, туда, где мой дедушка не построил библиотеку.

— Это должно быть довольно легко, поскольку твои дедушки были чертовски бедны, — ответил он.

Он спросил, какой мой любимый предмет.

— Более приятные мужчины, с которыми моя сестра могла бы встречаться, — сказала я.

— Я просто рад, что это не математика или естественные науки, — ответил он, прекрасно зная, что это мои любимые предметы. — Женщинам не место в этих областях.

Он подначивал меня, и я ненавидела это. Нет, на самом деле я ненавидела то, как сильно мне это нравилось, до того дня, когда я зашла слишком далеко. Когда он дразнил меня насчет мороженого, и мы заговорили о том, что друг Марен пристает ко мне, он вдруг он вышел из комнаты, вышел из дома, сказал Марен, что ему нужно вернуться в город по причинам, которые были явно надуманными, и расстался с ней по смс тем же вечером.

Моя мать требовала рассказать, что я натворила, а сестра плакала, пока не заснула. Я настаивала на том, что не сказал ни слова, но, конечно же, это было не так. Это казалось ничем не хуже, чем миллион вещей, которые я говорила раньше, и все же какая-то часть меня задавалась вопросом, была ли в этом моя вина, не зашла ли я каким-то образом слишком далеко.

Прошло десятилетие, но я наконец-то могу признаться себе — одна из причин, по которой я так долго ненавидела Миллера, не в том, что он расстался с моей сестрой. А в том, что я чувствовал вину за свою возможную роль в этом.

Я пошатываюсь, когда ставлю ногу на камень посреди ручья. Его рука устремляется к моей пояснице.

Боже, он подошел бы Марен гораздо больше, чем Харви.

Он бы поощрял ее занятия живописью. Он был бы таким мужем, который хвастался бы своей блестящей, талантливой женой, который искал бы потрясающие каникулы для художников в Италии только для того, чтобы сделать ее счастливой. На годовщину свадьбы он отвез бы ее в Уффици или Лувр, а не просто подарил случайное ожерелье, которое он даже не выбирал сам. Он заботился бы о ней настолько, чтобы помнить о ее любимых цветах или о том, что от индийской еды у нее изжога. А Харви — нет.

— Мне очень жаль, — говорю я ему, когда наконец выхожу на твердую почву и нам предлагают сделать небольшой перерыв.

Он поднимает бровь.

— За какой из своих многочисленных проступков ты извиняешься?

Я слабо улыбаюсь и отмахиваюсь от него.

— Я знала, что пожалею о том, что завела этот разговор.

— Я просто удивлен, что ты знаешь эти слова, — ухмыляясь отвечает он, прислонившись к валуну рядом со мной. — Это тебя портеры научили?

Я показываю ему средний палец, подавляя смех.

— Неважно.

— Но если серьезно, — говорит он, потягивая из своей бутылки воду, — сегодня ты была гораздо приятнее, чем обычно, так за что ты извиняешься?

От вида того, как он пьет, меня одолевает жажда. Если и возможно иметь по-настоящему чувственное горло, то у Миллера оно такое.

— Мне жаль, что я так долго вела себя с тобой как стерва, — отвечаю я.

Он передергивает плечами.

— Это было понятно. Ты всегда стояла за Марен насмерть. Я расстался с ней, и я знаю, что она была очень расстроена.

— Она не была так уж расстроена, — утверждаю я, хотя это ложь. — Не льсти себе.

Он смеется.

— Ты невыносима, ты знаешь?

Моя семья, конечно, согласилась бы с этим.

— Кажется, я уже слышала это раньше, да. В любом случае, мне жаль, что я была так груба, и в процессе этого восхождения я понимаю, что дело было не только в том, что ты порвал с Марен. Дело в том, что ты сделал это сразу после нашего разговора в Хэмптоне, и я чувствовала себя виноватой.

На его челюсти напрягается мускул.

— Ты не была виновата.

— Но разве это случилось бы, если бы я не была такой стервой все время?

До нас доносится болтовня группы людей, идущих за нами, когда он встречает мой взгляд на одно долгое мгновение, прежде чем мы снова отправляемся в путь.

— Это не твоя вина, Кит. Даю слово.

Тогда, почему это произошло, Миллер? Он чего-то не договаривает, и мой рот открывается, чтобы потребовать ответа, сказать ему, что Марен была опустошена, но Марен не хотела бы, чтобы он знал, и правда в том, что она была не единственной, кто был опустошен, когда он ушел.

Просто она была единственной, кому это было позволено.

К тому времени как мы достигаем следующей остановки, погода меняется. Дует сильный ветер, и небо снова заволакивают тучи. Кроме того, мы находимся на ровной открытой местности, ни от чего не защищенной. Я сажусь за стол, который накрыли для нас портеры, и наливаю себе какао, тихо благодаря Миллера за то, что он сидит рядом, защищая меня от ветра.

Если мне так холодно при сорока градусах, то как, черт возьми, я справлюсь с тем, что на вершине будет на двадцать градусов ниже?

— Я очень надеюсь, что холоднее не будет, — с усмешкой говорю я Миллеру.

— Всегда семьдесят градусов и солнечно, — отвечает он, его губы подрагивают. — Разве не так говорят о Кили?

— А вы вообще готовились к восхождению? На Килиманджаро никогда не бывает семьдесят градусов, — встревает Джеральд, неспособный почувствовать иронию. Он смотрит в сторону Гидеона, который с тихим весельем наблюдает за происходящим. — Тебе действительно нужно лучше проверять свою клиентуру.

— Да, — вздыхает Гидеон, — действительно нужно.

После еще двух часов подъема, все более каменистого и почти без растительности, мы пересекаем небольшой мост и добираемся до Лавовой башни. На высоте 15 000 футов мы находимся выше любой точки в Соединенных Штатах, кроме Денали, и я это чувствую. Последние шаги наверх были медленными, напряженными и жалкими. У меня начинает болеть голова. Я бросаю быстрый взгляд на Мэдди, но она, кажется, в порядке.

— Ты как? — спрашивает Миллер, его пристальный взгляд скользит по моему лицу.

Я заставляю себя улыбнуться, оценивая его тоже.

— Ты?

— Я чувствую высоту, но я в порядке, — отвечает он. Надеюсь, он говорит мне правду. Даже такой крупный и подтянутый парень, как Миллер, может страдать от высоты, и в основном это проблема, от которой нельзя избавиться физическими упражнениями.

Он улыбается.

— Я действительно в порядке, Кит. Серьезно.

Портеры ставят для нас палатку, чтобы мы могли в ней отдохнуть, пока акклиматизируемся и обедаем. К сожалению, это снова рагу. Хорошо, что есть что-то горячее, и удивительно, что они вообще смогли приготовить что-то на этой высоте, но, Боже, я бы сейчас убила за тако и стейк.

— Мы подумываем о том, чтобы вернуться через Дубай, — говорит Лия. — Кто-нибудь из вас бывал там? Не думаю, что это безопасно.

— Это один из самых безопасных городов в мире, — отвечаю я. — Безопаснее, чем любой город в США.

— Когда ты была там? — спрашивает Миллер.

Мне не нравится его тон. Какого хрена его волнует, что я ездила в Дубай?

— Моя мама была там по работе, — отвечаю я, нахмурившись, потому что лучше не говорить на эту тему при остальных. — У нее возникли проблемы, причем, исключительно по ее вине, и ей нужна была помощь, чтобы выбраться из страны.

Миллер хмурится.

— Когда это было? Она была с Роджером с тех пор, как ты была подростком. Разве она не должна была попросить его?