Элизабет Кэйтр – Безумная Ведьма (страница 85)

— Ненавижу тебя, слышишь? Я ненавижу тебя, Кровавый Король! — крика нет, лишь обессиливший шёпот. На самом деле, ненависти к нему нет. Только к себе. Но ненавидеть другого легче, правда?

Ненависть — самое лёгкое из чувств, всё равно, что обыденность – такая сухая, приевшаяся и в то же время – токсичная, отравляющая само существование. В ослеплении разъедающим чувством нет времени анализировать себя, копаться в собственных поступках, зато можно запросто направить чувства на другого, не заботясь о нём, не усложняя жизни собственным спектром чувств, помимо ненависти.

— Видишь, что ты со мной сотворил? Такой ты хотел меня видеть? Такой?! —изломанные звуки застревают в переплетениях ветвей его трона. — Ты доволен, Видар Гидеон Тейт Рихард?

Но ответа нет, как и короля, что раньше самодовольно и надменно восседал на троне. Леденящая пустота, что когда-то жила в синеве его глаз, растворилась, а трон, который он холил и лелеял, теперь принадлежал ей. Как и корона. Как и долбанная Первая Тэрра. Как и всё, что когда-то он охранял с остервенелостью коршуна. А теперь разрушал. С таким же рвением. И когда придёт черёд склониться для Первой Тэрры – никто не знал.

Все понимали – король доверяет ведьме настолько, что собственноручно вручил ей бразды правления. Ей — ведьме, что отдала за него жизнь. Поданные знали, что они находятся под сильной защитой, что никто не посмеет снова прибрать к рукам их землю. Даже сам Видар Гидеон Тейт Рихард. Или теперь его не существует?

Эсфирь падает на колени перед первой ступенью, ведущий к трону, безучастно смотря перед собой. Зажившие тонкие белые полоски шрамов под тугим корсетом снова тянут и нарывают.

— Должно быть ты очень доволен, своей местью? — цепляется пальцами за мрамор, будто тот способен призвать жестокого короля, что истерзал её душу в кровавое месиво. — Наверняка, ты чувствуешь мою боль. Я желаю, чтобы твоё сердце разрывалось так же, как и моя душа!

Лоб касается мрамора, пока в уголках глаз скапливается солёная горькая ненависть. Эсфирь не слышит звука открывающихся дверей, не чувствует, как рядом появляются два альва, не видит их лиц, уже привыкших ко всему происходящему.

— Снова приступ, — красивый мягкий баритон буквально бьёт наотмашь.

Долбанный Кровавый Король стал её приступом, болезнью от которой нет лечения ни здесь, ни где-либо ещё. И, демон её раздери, эта боль прекрасна в своём проявлении, напоминая о жизни, королевстве, покинувшей любви.

— Поднимайся! Ты – Королева, а не какая-то там размазня, твой удел – править и... — второй голос грубый, с напускным презрением, но Эсфирь не слышит завершения продолжения, как и причины, по которой говорящий замолкает.

— Прекрати, Фай, ты не видишь? Ей плохо! – шепчет первый, сталкиваясь с разозлённым голосом друга.

— Именно! И я пытаюсь не акцентировать на этом внимание!

Кто-то аккуратно обхватывает тонкое предплечье, но при этом с силой дёргает на себя.

— Ну-же, моя маленькая пикси, нужно подняться, — второй голос по-прежнему яростен и язвителен, но в нём проскальзывает такое сосредоточие тепла, что в пору удавиться.

Она не заслуживает такого отношения. Раз уж на то пошло, то и жизни она не заслуживает – всё, что произошло с ним только на её совести. Из-за неё он стал… демон, во всём виновата она! Только она… Всегда.

Ароматы можжевельника и миндальной амброзии окутывают её, пряча от учинённой разрухи. Только по запахам ведьма понимает, кто снова с ней возится – генерал альвийской армии Себастьян Морган и капитан Теневого отряда Файялл Лунарис. Всегда они.

Эсфирь не нужно смотреть, чтобы увидеть растерянность и сожаление, сочащееся из их глаз. И та внутренняя маленькая Эффи-Лу позволяет себе принять помощь, утыкается носом в плечо огромного великана-альва, чувствует его поддержку, пока второй отдаёт приказ привести тронный зал в порядок и распоряжается накрыть ужин на маленькой кухоньке тётушки До, зная, что его королева наотрез отказывается от обеденных залов, как и от многих частей замка, что были насквозь пропитаны Видаром.

— Пойдём, Эффи, тебе нужно отдохнуть, — Себастьян пытается незаметно коснуться её плеча, но натыкается на ошалевший взгляд прислуги. — Я не ясно выразился? За работу! Не заставляйте Королеву выходить из себя.

Эсфирь глупо хмыкает в плечо Файялла. Она в себя и не приходила.

Отнимает голову, фокусируя взгляд на мужчинах. Так странно – рядом с ней шли два грозных воина, способных лишить жизни кого угодно по её приказу, даже не задумываясь. Но при этом, по отношении к ней, они оказывались нежнейшими существами на планете, словно два альва, которых она ненавидела, презирала всем сердцем в далёком начале пути, обернулись братьями – заботливыми, нежными, как в детстве. Эсфирь хмурится. Мимолётное воспоминание о детстве снова причинило тупую режущую боль, оставив надрез в солнечном сплетении, но эта боль привычна, в отличие от новой – воющей, сметающей вихрями агонии всё на своём пути.

— Да что б тебя, бестолковая ты пикси!... — Фай ловко и аккуратно подхватывает королеву под локоть, когда та спотыкается о порожек.

Разноцветные глаза застывают на зеркальной отделке арки. И Эсфирь кажется, что там, мимолётной вспышкой, сверкнули два ярких пятна – насыщенно-синих. Цвет, который Эсфирь возненавидела всем естеством.

«Я выпотрошу все внутренности того, кто причинит тебе боль. Клянусь!»

Хриплый шёпот оглушает её, да так, что Эсфирь кажется: ярче галлюцинаций никогда не было. Он клялся. Клялся ей! И что же в сухом остатке? Она осталась глотать раскалённый воздух в одиночестве.

— Ты. Ты причиняешь мне боль...— едва различимый шёпот слетает с пухлых губ.

Она старается сильнее вглядеться в отражение, найти по другую сторону стекла его – того, кто всегда приходил за ней. Натыкается лишь на собственное изломанное отражение и двух мужчин, горечи, в глазах которых, хватило бы на то, чтобы растопить все ледники в Малварме.

Себастьян и Файялл лишь отводят глаза в разные стороны, едва заметно сокрушённо покачивая головами. Сердца обоих тянет. Но оба знают: она любит его. Как же она любит его! Самой сильной любовью. И только поэтому стерпит всё. Пойдёт за ним самым тёмным путём. Тем, который избрал он.

Голос Равелии что-то пытается донести, но Эсфирь не в силах понять, что именно. Все мысли, тело, всю её занимает только боль - исключительная, разрывающая. Эсфирь не может понять, где заканчивается она и начинается боль. На несколько мимолётных мгновений даже кажется, что это не только её боль выворачивает рёбра наизнанку, но и отголоски боли Видара.

Стоит сознанию допустить его имя, ярость снова обугливает кончики кучерявых волос. Какого демона он творит? Что и кому пытается доказать? Если Тьма его, то остались на очереди только Всадники и тогда...

— Он Видар только наполовину, — тихий, даже отрешённый голос срывается с губ ведьмы.

Она моргает, оглядывая место, где она находится и тех, кто рядом. Кухоньку тётушки До Эффи узнаёт мгновенно. Приглушённый ламповый свет не отслаивает сетчатку глаз, вокруг витает аромат яблочного пирога. На кухонном острове сидит уставший (наверняка, от её выходок) Файялл. Себастьян крутится около чайника и кружек, намереваясь заварить чай и дать всем хотя бы немного успокоения. Не хватает только брата и Изекиль. Кажется, Равелия говорила о том, что один отсыпался после визита в Малварму, где он провёл сутки на заседании своего Совета, а вторая – следила за перемещениями Всадников, чтобы к тому моменту, как королева отдаст приказ, быть готовой.

Эсфирь снова скользит растерянным взглядом по друзьям, а затем резко жмурится.

Хватит. Довольно. Нужно взять себя в руки. Нервные срывы-приступы – совершенно не то, что ждёт от неё целое королевство. Больно и тяжело? А когда было легко? Нужно собрать каждый осколок себя, очистить сознание от мешающих мыслей, которые стремятся превратить Видара в настоящего монстра-манипулятора. Он всегда боролся за неё. Это всё, что требуется знать сейчас. Если ему так хочется поиграть – она примет условия, а затем вернёт его себе только чтобы со всей силы заехать в нос.

— Мы знаем, Эффи, — тихо говорит Равелия.

Эсфирь удивлённо моргает. Наконец-то! Она наконец-то способна услышать окружающие звуки. Они буквально заставляют ведьму оступиться. Взамен мертвенной тишине в голову приходит постоянное шуршание: вот Баш шипит от того, что горячая капля из чайника обжигает кожу; вот Файялл усмехается в ответ, а потом резко чешет затылок, а вот Рави нервно постукивает кольцами на фалангах пальцев.

— Нет, дело в другом, — Эсфирь проходит вглубь кухни, занимая место на высоком стуле. — Тот, кого я видела вчера – был Видар. И только он. Наверное, поэтому я так разозлилась. Я столько наговорила ему, — Эсфирь шумно выдыхает, запуская пальцы в белые пряди кучерявых волос. — Столько пожелала.

— В твоё оправдание, он повёл себя, как кретин, — пожимает плечами Фай. — Если бы я был там – я бы ему врезал.

— Да, но…

— Без «но», Эффи, — поддерживает Баш, ставя перед ней кружку с ароматным чаем. — Да, он явился из страха, что с тобой что-то случится. Да, разговор у вас не задался, а он и вовсе пообещал прийти и разнести тут всё. Первое, что я бы сделал – поступил, как ты. Я до сих пор не понимаю его. Раньше, когда он собирался делать что-то в одиночку, он не угрожал при этом собственной стране и, прости Хаос, жене!