Элизабет Кэйтр – Безумная Ведьма (страница 84)

— Эффи…

— Я всё сказала, — Эсфирь самодовольно приподнимает голову.

Она вручает ему арбалет, а затем укладывает руки на плечи, смотря в глаза цвета блёклой сирени. Там плещется сомнение, недоверие, даже страх. И дураку понятно, Баш не хочет поступать так. Стрелять в собственную королеву! Хаос, в некровную сестру! Подругу! Если ему не отвинтит голову Изекиль, то он вполне с этим справится и сам!

— Ты что-то замышляешь, — голос Себастьяна проседает.

Он удивлённо моргает, понимая, что ведьма колдует.

— Если в меня будет стрелять Себастьян Морган, то, скорее всего, я не испугаюсь, а приму стрелу с достоинством, — тихо проговаривает Эсфирь. — Но, если бы в меня выстрелил Видар, я бы умерла ещё до того, как он спустил стрелу. Я не уверенна, что почувствую страх, но сильную моральную боль – да. Ты теперь выглядишь в точности как он для меня. Не злись. Стреляй без предупреждения.

— Да ты издеваешься! — Себастьян неосознанно повышает голос, отчего Эффи убирает руки с его плеч, словно ошпарившись. Только тогда он понимает, что для неё он звучит голосом Видара.

Ведьма жмурится, а затем круто разворачивается на сто восемьдесят градусов. Она щёлкает пальцами, переносясь на несколько внушительных тэррлий, чтобы у выпущенной стрелы был хороший размах.

Открыть глаза не решается. Мозг понимает, что там, вдалеке, стоит всего лишь зачарованный Себастьян. Но… голос, который она услышала. Интонация. Этого было достаточно, чтобы воспалённая родственная душа поверила. Она вдыхает побольше воздуха, а с выдохом открывает глаза.

Там стоит он. Она знает, что татуированные пальцы с силой сжимают рукоять арбалета. Видит, как спёртый воздух пробирается в белые пряди. Впитывает его высокую фигуру, что неподвижна, как многовековой дуб.

В голове раздаётся опасное жужжание, которое означает, что стрела вылетела. Он выпустил её. Вдруг солнечное сплетение прошивает даже не болью, агонией. Не сомневаясь, не колеблясь и доли секунды, он спустил курок. Как делал это всегда. Разве её жизнь в действительности значила для него хоть что-то? Разве, если бы значила, он бы ушёл? После всего, что сделал? Или это был очередной манипуляторский акт? Она так хочет верить, что это не так, только внутренняя паранойя захватывает сознание.

Ведьма щёлкает пальцами в каком-то беспамятстве. Видар растворяется так быстро, словно никогда не существовало. А она, как в замедленной съёмке смотрит на стремительно приближающуюся стрелу.

Умирать неприятно, но не страшно. Эсфирь проходила это. Больнее осознавать, что больше никогда не увидишь тех, кого любишь. В объятиях пустоты холодно. Там вечная мерзлота, которая постоянно причиняет боль, которая не считается с тобой. Для пустоты ты – ничто. Такая же пустота, с которой и обращаться нужно подобающе.

Эффи закрывает глаза, не предпринимая ни единой попытки спасти себя. Счёт идёт на секунды. Чувство страха заставляет пальцы сжаться в кулаки, чтобы ненароком не перенести себя в безопасное место. Дыхание замедляется. Что если Себастьян прав? Что если она и вправду утратила былую реакцию и не сможет поймать стрелу? Как минимум, для этого нужно открыть глаза, но Эффи только сильнее жмурится. В ушах поднимается звон. Всё нутро уговаривает, нет, вопит, что не хочет смерти, не хочет возвращаться в пустоту. Она, демон всё раздери, искренне хочет жить!

По щеке скатывается одинокая слеза. Эсфирь плотно сжимает губы. Вот и всё. Он не придёт. Не придёт. Нет. Его больше нет. Эта мысль добивает. Он не придёт за ней. Пальцы правой руки сами по себе тянутся к левой мочке, беспомощно сжимая её. Физические чувства притупились на фоне накатившего приступа-агонии. Она не будет ловить стрелу. И к демону этот мир!

— Кто выпустил стрелу? — тихий, пропитанный первородным гневом голос, разрывает барабанные перепонки.

Наконечник стрелы едва успевает коснуться солнечного сплетения. Хруст древка заполняет пространство. Эсфирь медленно открывает глаза, встречаясь с васильковой радужкой и глазом, затянутым слепой пеленой.

— Ты пришёл, — неосознанно срывается с губ ведьмы.

Она смотрит на него, как на кровавую луну посреди белого дня.

— Ты позвала, — ядовитая усмешка касается губ, когда лицевой мускул сокращается от судороги.

Он делает шаг назад, отбрасывая стрелу в сторону. Из-за чёрных одежд он практически сливался с окружающей средой, и только белые волосы ослепительно сверкали на фоне красного неба.

— Кто стрелок? — от его голоса мурашки бегут по коже.

Эсфирь знает: он сдерживает крик. Без труда распознаёт это по стиснутой челюсти. Видар практически сразу убирает руки в карманы брюк, отчего камзол собирается небрежными складками. Ей хочется кинуться с объятиями, запустить пальцы в волосы, зацеловать заострённую линию скул, провести пальчиком по тёмной брови, но она стоит, как вкопанная, не в силах справиться с захлестнувшей её болью.

«Что б ты подавился теми чувствами, которые испытываю я!» — Эсфирь не контролирует мысль, сорвавшуюся в полёт.

— Ты.

Видар медленно, словно проглатывая боль, моргает.

— Я спрашиваю в последний раз, кто в тебя стрелял?

— Иначе что?

— Иначе тебе не понравится то, что я сделаю.

Эсфирь растягивает губы в зловещей ухмылке. Он не сможет причинить ей физическую боль, не сможет убить. Он всё ещё её Видар, который поклялся защищать. Даже сущность Тьмы, что наверняка сейчас блуждает по его рассудку, не властна над ситуацией в данный момент.

— Ты не посмеешь прочитать мою душу. Я почувствую твои когти.

В ответ Видар склоняет голову к правому плечу, чуть щуря глаза.

— Мне нравится твоя уверенность, — усмехается он. — Значит, Себастьян – тот, на кого я открою охоту?

— Как ты…

— Как я что? — он улыбается, облизывая губы. — Коснулся твоей души так беспрепятственно? Видишь ли, как я уже говорил когда-то давно, твоя душонка очень податливая, а я – с недавних пор – слишком преуспел в магии душ. В конце концов, я не собирался причинять тебе боль. Но только тебе.

— Он не собирался убивать меня.

— Он выпустил стрелу.

— По моей просьбе.

Видар удивлённо вздёргивает брови, а затем резко дёргает головой, словно отмахиваясь от надоедливых мыслей.

— Выходит, ты подёргала за ниточки? — Эсфирь кажется, что в ледяном тоне прозвучали нотки гордости.

— Не одному тебе манипулировать нежитью.

— Удивлён. И, кстати, тебе хорошо с таким цветом. Но, кажется, что ты копируешь меня. Совсем немного.

Эсфирь делает небольшой шаг к нему, чтобы сократить расстояние, но Видар отшатывается назад, словно ведьма способна заразить его смертельной болезнью.

— Видар, пожалуйста, не беги от меня. Вместе мы решим всё, что навалилось, мы придумаем выход. Тебе нужно только вспомнить…

— С чего ты взяла, что я хочу искать выход?

— Хотя бы с того, что тебе не плевать на мою смерть!

С губ Видара срывается смех. Прямо как в тот день, когда он просто исчез посреди поля боя.

— Ты не права. Дело в том, что мне пока что выгодна твоя жизнь. Хотя и на неё уже есть заказ. По правде, я искренне желаю увидеть всех, кто тебя предаст в ближайшее время и переметнётся ко мне. На сторону Истинного Короля. Когда последняя крыса приползёт ко мне, виляя хвостом – тогда моя внушительная армия, и поверь – она будет таковой, ударит по Первой Тэрре. Думаешь, хоть кто-то останется в живых? Лично я – сомневаюсь.

Эсфирь натягивается, словно перетянутая струна на скрипке. Неаккуратно тронь, и та лопнет. В разноцветных глазах вспыхивает ненависть, да таким поглощающим огнём, что языки пламени облизывают каждое из былых тёплых воспоминаний, связанных с Видаром.

— Хорошо, — она щёлкает пальцами, на её ладошке появляется пачка вишнёвых сигарет. — Когда ты наиграешься и войдёшь в мою Столицу, тогда я сделаю с тобой это, — девушка сминает коробок в руках, а затем разжимает ладонь, отпуская пачку в увлекательный полёт до пепла. — Этот день станет для тебя последним.

Ведьма снова щёлкает пальцами, оставляя Видара одного захлёбываться собственным холодом.

Он делает несколько шагов, приседает на корточки и поднимает смятую пачку. Пальцы быстро расправляются с бумажной крышкой, а васильковый глаз цепко сканирует есть ли уцелевшие сигареты. Ухмыляется, когда понимает, что одну всё-таки можно спасти. Видар вставляет сигарету за остроконечное ухо, а затем поднимается. Холодная усмешка поселяется на губах.

— И снова ты права, демонова инсанис, день действительно станет последним.

28

«Я ненавижу тебя!»

Она ненавидит его. Как же она ненавидит его! Самой сжирающей ненавистью. Демон, да пусть её лишат всей магии, снова вышвырнут в людской мир, пусть она снова пройдёт все ужасы боли и пыток, она никогда не сможет… не сможет чего? Простить?

Эсфирь упрямо качает головой, безрадостно усмехаясь. Она уже простила. Признаться, всегда прощала. Сквозь время, миллиарды попыток ненависти, крошащиеся рёбра. И сейчас простила. Долбанная святая, мать Тереза.

Ведьма резко взмахивает руками – несколько колонн в тронном зале взрываются, разлетаются огромными кусками, падают на мраморный пол, оставляя уродливые сколы прямо как те, что он оставил в её душе.

Хаос, что с ней стало? Крушит собственный тронный зал, пугает внешним видом подданных и пытается, честно из последних сил пытается, всё вернуть. Вернуть его.