Элизабет Кэйтр – Безумная Ведьма (страница 3)

Усмехается. Не сразу разбирает, кому принадлежит усмешка: ей или живой колонне в углу кабинета. Неожиданный прилив гнева стремительно обжигает кровеносную систему. Он, что, смеётся над ней? Цепь на наручниках жжёт от желания обмотать шею старикана, а затем наблюдать за тем, как жизнь медленно угасает в его глазах. Ведь такой её хотят видеть белые халаты? Пропащей? Убийцей?

— Нет. Тот рыжий настаивал на том, что это моё имя.

— Вы имеете в виду своего брата — Паскаля?

— Я имею в виду, что видела его в первый раз.

Тишина падает на плечи присутствующих. Старикашка оборачивается на врача, что всё-таки оторвал взгляд от носков ботинок и принялся рассматривать её. В ярких глазах сверкает суровое отрицание, желваки напряженно заходят за скулы, мол: «Только попробуй вынести не тот вердикт. Только попробуй!».

Она видит задумчиво-покачивающийся затылок старика. И задумываться не надо, на какой беззвучный вопрос они пытаются найти ответ: действительно ли её рассудок повреждён?

И хочется заорать во всю глотку: «Нет!». Каждому атому жизненно-важно доказать – она не больна, в порядке, правда, в полном порядке. Но... почему тогда вся жизнь для неё, по иронии судьбы, началась с трупов и огня? Почему жажда насилия и убийства впивается в глотку не хуже, чем сталь наручников в запястья?

— Эсфирь, расскажите, пожалуйста, еще раз – что Вы помните?

Она сглатывает слюну, хотя в пору плюнуть в лицо вновь повернувшегося старика. Пятьдесят два раза. Этот вопрос она слышала пятьдесят два раза и сорок девять из них сдерживала агрессию в сторону интересующихся.

Что она помнит? Запах крови, землю под ногтями, столпы пыли, адскую боль в сердце и странные цветки, размазанные в кашу из голубых и зелёных пятен. Последнее ещё со второго раза списали на зрительную галлюцинацию. Она видела два трупа: мужчины и женщины. Много позже ей расскажут про семейную пару. И про то, что она стала причиной их смерти, спалив заживо в собственном доме.

«Зверское ритуальное убийство» - гласили газеты, посты в Интернете и ведущие программ в телевизорах; «ведьма» — превратилось в кличку в тюрьме, куда её запихнули в самом начале, не удосужившись вообще в чём-либо разобраться. А следовало. Хотя бы потому, что она понятия не имела зачем это сделала. И сделала ли. Боже, да она всего несколько недель назад смогла увидеть собственную внешность в отражении зеркала. Уяснила лишь одно: кличка говорит сама за себя и, наверное, только в этом и скрывается правда.

— Пятьдесят три, — лениво отзывается она.

Хуже уже не сделать. Да и куда хуже? На протяжении нескольких месяцев в голове витает кромешная пустота. Ей и имя то сказали полностью лишь в зале суда. Да такое глупое, что она даже рассмеялась. И кто только мог так поиздеваться? А издевательства в её жизни были добротными: сначала неконтролируемые звери-полицейские, считающие её дьяволом во плоти; затем нескончаемые допросы, крики, оры, наручники, её агрессия; суд и невыясненные до конца обстоятельства, что привели к пожизненному сроку в тюрьме с особо строгим режимом. Усмехается. На вопрос о том, есть ли у неё возражения, она спросила: «Это потому что я – рыжая?». Признаться, возражений было вагон, да только смысл от них? Если кто-то ставит себе цель закопать другого заживо, то имея обширный запас денег, лопата и собственные усилия не понадобятся.

А дальше заключение. Драки, карцер, шрамы и синяки от дубинок на спине, круговерть из стычек и, наконец, пик душевной агонии – убийство. И в этот раз она запомнила каждую деталь раздробленного черепа, кровь, размазавшуюся по стальному столу и непрекращающийся собственный смех. Тогда она подумала, что и в правду могла запросто спалить несчастных влюблённых заживо, а, может, и расколоть их головы перед этим или даже разрезать кожу, пока те корчились от боли. Слишком привычное и спокойное чувство поселилось где-то в области солнечного сплетения: будто она не раз проворачивала такое, а тело только доказывало теорию отточенными движениями.

И снова разбирательства, карцер, пересмотр дела, побои и десятки коллоквиумов в разнообразных психиатрических клиниках. В этот раз – в ведущей. Хуже уже не сделать, даже если очень постараться.

— Что «пятьдесят три»? — хмурится врач, снова что-то записывая.

— Обдумываю пятьдесят три варианта смертей каждого из вас.

— Ну, разве она не чудо? — смешок из угла выводит её из себя в считанные секунды.

Эсфирь дёргает руками, чувствуя, как цепь оставляет резкую боль в запястьях.

— Доктор Тейт! — женщине в халате возмущённо хватает воздух ртом.

«Доктор Тейт...», — уголок губы Эсфирь тянется вверх, но она резко подавляет в себе реакцию, превращая лицо в ничего не выражающее полотно.

— Эсфирь, — врач-старикашка прочищает горло. — Ваше положение сейчас крайне нестабильно, и я не советую бросаться резкими словами и… собой.

— Я не потерплю запугивания моей пациентки.

Уловив движение, Эсфирь поднимает глаза на черноволосого доктора, что медленно сокращает расстояние до стола.

Чёрный. Изляпаный алой кровью. Она сильно жмурится, чтобы назойливая картинка трупа испарилась из-под век.

— Она ещё не Ваша пациентка, — ухмыляется медбрат, повернув на него голову.

— Верно, но будет таковой, после того, как мистер Штайнер подпишет нужный для меня документ, — мужчина пододвигает свободный стул, усаживаясь практически рядом с ней.

Эсфирь переводит взгляд на наручники. Странно, но больше не создаётся впечатление горящей кожи на запястьях. Пришедший врач подействовал как анестезия - одним присутствием забрал тревогу, злость и все ощущения.

— Вы слишком самоуверенны, мистер Тейт, — фыркает женщина.

— Не замечал за собой такого, — беспечно пожимает плечами врач. — В любом случае, я взял на себя ответственность (услышьте, как «расходы») за проведение нейрофизиологической тест-системы[1]. По её завершении мы и узнаем: отсутствие памяти, тревожность, агрессия и галлюцинации моей пациентки являются актёрством или же действительно нашим случаем. И заметьте, я перечислил лишь верхушку от айсберга.

Эсфирь не успевает осознать, почему все взгляды вдруг устремились на неё.

Вышеупомянутые галлюцинации берут верх. Кажется, стены дрожат. Она резко дёргает руками, но металл оставляет на запястьях ожог. Вокруг всё начинает рушиться. Оглушительный грохот, и потолок осыпается на хрупкие плечи. Дыхание становится рваным. Почти булькающим. Яркий крик полощет по ушам, но она не может понять кто кричит.

Одно единственное слово простреливает сердце и застревает в гортани: «Нет!».

Нет. Нет. Нет!

Хочется обхватить голову ладонями и раздавить к чёртовой матери, как грецкий орех. Чтобы по скорлупе поползли трещины, а потом и вовсе всё разлетелось крошками. Наручники мешают, оставляя в кистях адскую боль.

Грудную клетку раздирает. И будто на коже появляется без малого миллиард трещин, кровоточащих, гниющих. Горячо. Больно. Невыносимо. И этот крик, постоянный, непрекращающийся. Крик, от которого трещинами заходится глазная склера.

Что-то ледяное касается области под скулами, запуская приятную рябь охлаждения по щекам.

— Голос... Сосредоточься...

До сознания доносятся обрывки фраз чарующих звуков. Становится непривычно... спокойно? Вой внутри головы утихает, грудь больше не борется с невидимыми иглами за право дышать, жар охлаждается... пальцами?

— Моём... слушай...

Расфокусированный взгляд блуждает по кабинету, не на шутку испугав женщину в халате. Ручка в её руке разломалась пополам ещё с первым криком осуждённой.

Врач-старикашка настороженно нащупывает внутри кармана кнопку-вызов охраны.

Медбрат замер, широко распахнув глаза, как в забвении наблюдая за манипуляциями доктора Тейта.

А последний уже сидит на столе, упираясь широко расставленными ногами в железный стул Эсфирь. Щиколотками он крепко фиксирует ноги, чтобы она перестала вырываться и наносить себе увечья. Широкая спина в чёрной водолазке закрывает собой обзор для «врачебного консилиума». Он старается перехватить блуждающий взгляд, но, хотя попытки вырваться уже существенно снизились, она начинает мотать головой из стороны в сторону. Очередной вой Эсфирь словно даёт трещину на его сердце, но резкую боль в груди Гидеон объясняет себе не иначе, как отзвук межрёберной невралгии. Чего юлить, с его профессией, у него самого нервы ни к чёрту.

Он укладывает ладони под её скулы, легонько прижимая большие пальцы к щекам. Невесомые постукивания по коже заставляют девушку замолчать. Не боясь «ведьмовского взгляда», как окрестили медсёстры врождённую гетерохромию пациентки, он смотрит прямиком в глаза. Разорвать контакт не позволяет.

— Приглушите свет, — чуть ли не на распев требует Гидеон, не отрываясь от разноцветных глаз.

— А свечей, случаем, не достать? — фыркает медбрат, вернувший себе контроль над ситуацией.

— Да, будь так добр. И засунь их себе в…

— Гидеон! — взвизгивает женщина.

Очередной крик полощет по ушам.

— Не слушай её. Так о чём я? — нараспев протягивает врач. — Ах, да, засунь их себе в зад, — пациентка снова начинает брыкаться. — Тихо-тихо, сосредоточься на моём голосе. Только я. Слышишь, только я, — Гидеон, словно дьявол-искуситель, заманивающий невинную душу в сладкий плен, начинает покачиваться из стороны в сторону.