Элизабет Кэйтр – Безумная Ведьма (страница 28)

Оглушающая реальность обрушивается на плечи. Тьма знает о Метке! Знает, кто он!

— Твою мать... — Видар зачёсывает чёрные пряди назад, ощущая тремор в правой руке. Он чуть оттягивает пряди на лбу – замечая, как те стремительно белеют.

Хмурится, опускает руку, а затем с ужасом, растекшимся по ядреной кайме радужки, наблюдает за тремором в пальцах и судорогах ладони.

Приходится применить усилие, чтобы разбить остатки чар со своего тела. Чёрные полосы, окольцевали руку, открыв вид на потрескавшиеся руны, меж которых тянулись багряные вены.

Он пытается сжать ладонь в кулак, но тремор лишь усиливается и отдаёт пульсирующей болью в плече. Видар опускает руку, чувствуя горячую струйку крови, вытекающую из носа. Стирает её тыльной стороной ладони. Левой рукой нащупывает в кармашке футболки сигареты и зажигалку. Несколько секунд, и запах вишни раздирает лёгкие, не оставляя ни малейшего шанса на возможность успокоиться.

Нейроны в мозгу судорожно подкидывают разные картинки того, как он наслаждался запахом Эсфирь. Резкое осознание происходящего застывает в уголках глаз неприятным пощипыванием. Всё это время. Всё долбанное человеческое время он практически убивал себя запахом, до боли схожим с тем, что скрывался в каждом тупике лабиринта его чёрной души.

Он поворачивает голову в сторону, словно сбоку от него, стоит она.

— Моя сильная инсанис, — тихо слетает с его губ вместе с сигаретным дымом. — Моя прекрасная ведьма.

Видар расправляется с сигаретой в несколько затяжек и приступов кашля, отмечая, что немагия достаточно крепко засела в теле. Что же, действовать придется быстро. И начнёт он с возвращения домой. Вместе с ней. Пришло время явить того, кем он является на самом деле. И да хранит Хаос тех, кто встанет у него на пути.

Кровавый Король вернулся.

***

Эсфирь резко поднимает глаза, осматривая вошедшего. Неконтролируемая паника и страх разливается по жилам. Почему-то хочется сбежать. Хотя, когда заходил первый врач хотелось, наоборот, укутаться в огромный врачебный халат, будто от него веяло семейным уютом.

Только тот черноволосый красавец сбежал, бросив что-то из раздела: «У меня вызов», и оставил её в замешательстве смотреть на железную дверь. Она что-то сделала не так? Он не ожидал, что она начнёт с ним говорить? Что, чёрт возьми, наплёл всем Паскаль? Почему-то Эсфирь была уверенна: чрезмерно испуганные сотрудники – его рук дело.

Этот врач отличался от предыдущего кристальным, почти прозрачным взглядом и выражением лица, к которому она привыкла за время скитания по больницам. Пришедший открыто выражал неприязнь и, может даже, небольшой страх, потому что не решался отлипнуть от двери и подойти ближе.

Оба молчат, изучая друг друга. И Эффи думает, что он кого-то напоминает. Думает до тех пор, пока тонкая струйка крови не бежит из носа. Она бегло стирает ее ребром ладони, вытирая последнюю о белоснежный матрас. Кровь на нём порождает новую картинку: гарь, льды и алая краска на снегу. Эффи потирает ладони, стараясь отвлечься, лишь бы приступ не накрыл в присутствии странного экземпляра.

— Интересно, что ты ему сказала, что он пулей вылетел отсюда? — мужчина склоняет блондинистую голову к плечу. — Ох, прости. Я доктор Ритц, помнишь меня? И я тут тоже, вроде как, врач. Но не твой, хотя ты – жутко интересный эксперимент. Я бы даже сказал – долгожданный.

Эсфирь медленно облизывает губы, словно сдерживая себя от нападения на наглеца, нарушающего покой. Желание спросить, зачем он пришёл, обжигает язык, но она лишь смотрит в упор, пытаясь внушить самой себе – бояться нечего.

— А со мной поговорить не хочешь?

Кажется, мужчина расслабляется, а в ухмылке, проблеск которой показался лишь на несколько секунд, считалась опасность, даже угроза. Доктор Ритц так и не «отлепляется» от двери, готовый в любую минуту исчезнуть за ней, но взгляд, которым он изучает Эсфирь и близко не похож на взгляд человека сопереживающего.

— Тогда я расскажу, что тебя ждёт с ним. Этот мужик в белом халате – совсем не тот, кем мог показаться на первый взгляд. Говоря яснее, он не оставит от тебя и мокрого места. Будет ставить над тобой столько опытов, сколько его душе угодно, и никто ничего ему не сделает, потому что здесь он – царь и Бог. Главврач, всё-таки, — неприятно скалится Ритц, и в груди Эсфирь что-то громко стучит о рёбра. Будто она уже видела этот оскал раньше, и он не принёс ничего хорошего.

Главный врач. Эсфирь заторможено моргает, прокручивая в мозгах фразу брата: «Нам удалось сделать его крутым дядькой». Кто может быть круче главного врача? Сама того не осознавая, она впивается ошарашенным взглядом во врача, чей оскал, кажется, становится шире.

— Понимаешь, о чём я толкую?

Доктор Гидеон Тейт – тот, кого ищут Кас, Баш и Рави.

Видар.

Они определили его сюда, они какими-то странными путями подтасовали факты и нарисовали новую главу в его жизни. От ситуации хочется глупо засмеяться.

«Мы - аферисты, помнишь?», — смех Себастьяна успокаивающе проходится по лабиринтам памяти.

Выходит, доктор Ритц пугает её деяниями собственного мужа? Разрисовывает его, как дьявола во плоти? И, быть может, лет пять назад Эсфирь охотно бы поверила во всё, что ей говорят, но не сейчас, когда сама являлась чуть ли не воплощением людского греха.

Она не удерживает довольной ухмылки, чем сбивает доктора с толка. Как там? Каждой твари по паре? Получается, что её пара только что определилась. Если он – монстр, то она вряд ли лучше.

— Хорошо, я зайду с другой стороны. Мне не плевать на твою жизнь, каким бы чудовищем тебя не делала медицинская карта. Я считаю, что ты – живой человек, которому положено протянуть руку помощи. И я протягиваю. Прими её. Откажись от него, и я поправлю твои мозги. Смогу помочь спокойно жить с шизофренией, не боясь приступов. В то время как он сделает из тебя подношение миру науки, потому что он лечит нормальных людей, не убийц, не дефектных, не поломанных. Таких, как ты, он губит.

Каждое слово гулко бьётся о кости, отчего Эсфирь до боли прикусывает щёку изнутри. Равелия говорит, что все приступы – это медленно возвращающаяся память. Но для Эсфирь – каждый из приступов лишь сюрреалистичная сказка, фэнтезийные картинки, приносящие боль. Её хотят видеть кем-то другим, но что, если этого «кого-то» больше не существует? Что если никогда и не существовало?

Рыжа едва заметно хмурится. Это не её ума дело. Нужно доверять семье. Если бы не доверяла, слушала бы сейчас бредни странного доктора? Конечно, нет. Скоро Паскаль сделает то, что должен – и её заберут отсюда. Она не больна.

Эсфирь резко дёргается от осознания того, какую мысль только что допустила в голове. Она. Не. Больна. И близко нет. Да, мало ест. Да, много нервничает из-за приступов. Её подсознание отчаянно пытается что-то вспомнить и при этом не напугать её саму до чёртиков. И только один вопрос остаётся в голове: «Что она сделала и почему не позволяет себе вспомнить?»

— Что же, раз только он удостоен слов от тебя, то я пойду. Но, Эсфирь, я хочу, чтобы ты знала – тебе есть к кому обратиться за помощью. Не бойся попросить, я не он. Я не отвергну тебя.

Простояв ещё минуту, блондин оставляет девушку наедине с собственными мыслями. Если судить по её что-то отчаянно осознающим глазам – мозговая деятельность внутри маленькой черепной коробки достаточно впечатляющая. Татум удовлетворённо хмыкает. Что будет дальше – он знает, как свои пять пальцев: сначала она доверится доктору Гидеону, обожжётся, а затем будем умолять помочь ей, пытаться заключить любую сделку, лишь бы он согласился. И Татум знает, за что именно поможет дьяволице.

Он быстро добирается до кабинета Гидеона и ради приличия несколько раз стучит по двери, дожидаясь приглашения войти.

Видар больше машинально, чем по искреннему желанию или вежливости, впускает пришедшего. Татум закрывает за собой дверь и обводит кабинет цепким взглядом, замечая скомканный в углу халат.

— Смотрю, ты сегодня с особой щедростью раскидываешься вещами, — хмыкает доктор Ритц, плюхаясь на диван под вопросительный взгляд Видара.

— А ты с особым удовольствием сидишь на моём диване, — изящно дёргает бровью он, убирая правую руку в карман больничных штанов.

Невыносимо хочется переодеться. Желательно, в чёрный. Быть ближе к ней хотя бы по цвету. Хотя бы мысленно.

— На самом деле, я по поводу твоей психички, — Татум чуть ёрзает на диване, пока Видар старается успокоить разросшийся гнев в собственных глазах. — Как она тебе?

— На мой взгляд, случай безнадёжный, — один Хаос знает, откуда в Видаре столько выдержки. — Если не сломается в ближайший месяц – её сломаю я.

— А слухи – правда?

— Какие именно? — Видар плотно сжимает челюсть, так, что ему слышится оглушающий треск в скулах.

Он всё-таки садится за рабочий стол и прежде чем сделать видимость работы, достаёт из верхнего ящика пачку сигарет.

— Ну, о том, что у неё просто дико уродливое тело, — Татум разгибает указательный палец. — Что ей делали лоботомию, — к указательному присоединяется средний. — И что она сошла с ума из-за измены любимого?

Видар шумно выдыхает через нос.

— У неё обычное тело – раз.

Враньё. Оно всегда было идеальным. Под веками вырисовывается созвездие Большой Медведицы в виде родинок на груди, белый Ведьмин знак на бедре, две тонкие полосы-татуировки за ухом, красивые стопы с выпирающими щиколотками. Даже в мешковатой больничной робе, исхудавшая и с тонкими полосками шрамов от вырванного сердца – она идеальна. Видар едва заметно подкусывает губу, думая о том, что излечит каждый шрам, каждый скол души, как только они вернутся домой. Он избавит её от любой боли, даже если это будет означать – избавиться от самого себя.