Элизабет Кэйтр – Безумная Ведьма (страница 30)

А дальше – одна непонятная каша. Себастьян-врач точно не помнил прошлого, но появился Паскаль-пастор. Лукавое выражение лица вспыхивает под веками. Видар не может вспомнить ни одной зацепки в его поведении, кроме той, что оно было типичным для короля Пятой Тэрры.

Он пытается прокрутить в голове каждый момент, всё, что из головы пытались крайне жестоко стереть. Вот он слушает свою «пациентку», а вот дарит ей прогулку, видит практически разъярённое лицо Кристайн, как от поцелуя в щёку – Эффи падает на землю в приступе. Сколько таких приступов она испытала за столько лет? Сколько раз Тьма облизывала его щёку, а он целомудренно клевал её в макушку? Радовало одно – дальше этого не заходил, наверное, болезнь по имени Эсфирь Лунарель Рихард невозможно выскоблить с костей, даже если очень постараться.

Он вспомнил, как ему назначили перевод, и как он нервно подписывал документы перед дверью палаты, лишь бы побыстрее отделаться и увидеть свою инсанис.

Их поцелуй. И Видару кажется, что в груди работает целый отопительный комплекс, способный сжечь несколько городов. В первый раз он искренне благодарит остатки нитей родственных душ за то, что они всё равно привели его к ней, позволили найти.

Тепло сменяется тянущей болью. Он почти вспомнил её, он в панике призвал воспоминание, которое на подсознательном уровне стимулировало его. Если бы не демонова Тьма, если бы не она – всё могло бы закончиться тем вечером. Тремор в правой руке только доказывает это.

— Я не оставлю от тебя ничего, — шепчет Видар, беря левой рукой кружку и втягивая аромат носом.

Яркий запах сандала врезается в лёгкие. Так пахла магия. И, судя по слабому аромату, магия Тьмы была куда слабее обычного, хотя и работала, как надо.

Усмехается, а следом выливает содержимое кружки в рядом стоящий цветок. По сознанию полощут новые воспоминания – как Тьма искала способ срезать Метку на нём, как каждый раз опаивала, поднимала чары, чтобы он ничего не заметил.

И он не замечал, пока сам не снял чары и не увидел, во что превратилась Метка. Линии татуировок уродливо разъехались по обе стороны, неровные края вокруг Метки зашлись экссудатом и постоянно нарывали.

Видар быстро поднимается, чтобы сделать себе перевязку. Расквитавшись с нехитрым делом – он уничтожает улики в собственный рюкзак. Лишь бы не навлечь подозрения и оттянуть время.

Оставались последние вопросы – если Тьма на протяжении всего времени пользовалась магией, то она тоже истощена? Неужели он настолько стоил её стараний?

Видар усмехается, а затем быстро переодевается, отмечая, что его гардероб теперь блестит лишь одним цветом. И этот цвет выбирал исключительно он. Каждый раз.

Он хватает с пола рюкзак, оглядывая комнату в последний раз.

Когда Трикси выходит из ванной – в квартире пугающе тихо. Она несколько раз зовет Гидеона, но того будто бы и след простыл. Нахмурившись, девушка исследует каждую комнату, пока не останавливается у рабочего стола. Его любимая чёрная кружка одиноко стоит в центре, а рядом аккуратно лежит записка. На ней, не особо аккуратными буквами (он всё ещё пытался научиться выводить красивые закорючки левой рукой, а не «ублюдские загагулины»), жила надпись:

«Спасибо за вкусный чай, маленькая. Уехал в клинику. Я скоро вернусь и не дам тебе скучать. Твой Гион»

Трикси улыбается, забирая кружку со стола и направляясь на кухню.

***

Эсфирь медленно выдыхает. Удержаться на поверхности практически невозможно. По ощущениям время тянется настолько долго, что ей действительно кажется, будто прошло уже несколько недель. Здесь нет солнца, звуков, не отключают дежурное освещение палаты (или уместнее называть её – вольером?).

Она всё ещё с отчаянностью идиотки отгоняет от себя дурные мысли. Нет, её не могли здесь бросить! Только не Паскаль, крепко обнимающий за плечи; не Равелия, готовящая невероятно ароматный чай с мёдом; не Себастьян, что, стирая язык в мозоли, шутил ради её намёка на бесцветную улыбку. Они не могли бросить её, не тогда, когда протащили через страну, защищали на каждом шагу и, что самое главное, подарили чувство защищённости. Последнее, к слову, с каждой минутой всё больше и больше растворялось среди бетонных стен.

Больше всего пугало собственное сердце. Оно стучало так отчаянно, так гулко, что кровь чуть ли не кипела в жилах. Солнечное сплетение тянуло. Дышать было тяжело, иногда лёгкие простреливала такая боль, что она заходилась кашлем, то и дело стирая тыльной стороной ладони кровь.

Эсфирь знала это абсолютно точно: она сходит с ума. А беспричинная душевная и физическая боль – яркое тому доказательство.

Единственное желание, оставляющее клеймо в виде мурашек на коже – приводило в панику. Ей абсолютно необходимо, жизненно-важно было увидеть главного врача клиники. Того, кого ищут её близкие.

Она поднимается с места, чтобы хоть как-то размять мышцы. Ощущения шепчут о том, что все части тела задеревенеют, просиди она так ещё немного. От стены до стены двенадцать небольших шагов. Эсфирь вполне может принять метраж за роскошь. Изо всех сил хочет сравнить это место с предыдущими, но почему-то мозг не хочет вспоминать. Действительно, почему?

Может, потому что всё происходящее напоминает собой вереницу бесконечного ужаса и страха? Или потому что всё это время она чувствует себя не человеком, а умирающей морской тварью, что достали из самой глубокой впадины, а теперь наблюдают за тем, как лёгкие становятся плоскими, прилипая скользкими стенкам друг к другу?

Она искренне желает забыть последние несколько месяцев, если не лет. Она молится всем подряд лишь бы под веками не вспыхивали образы врачей и полицейских. Тогда взамен этих воспоминаний, приходят странные картинки прошлого, которых она боится в разы больше.

Эсфирь растирает лицо ладонями в попытке избавиться от наваждений прошлого, но те только укрепляются в сознании. Эффи замирает, не дойдя до двери несколько шагов. Яркие вспышки мерцают перед глазами, пока в памяти восстанавливается новый фрагмент – она, в безумно красивом струящемся платье, усыпанном чёрными драгоценными камнями, с ненавистью смотрит на затылок высокого широкоплечего черноволосого юноши. Его волосы украшает корона из золотых переплетённых ветвей терновника, в местах перекрещивания изящных веточек сверкают изумруды. Он медленно оборачивается, так, что Эффи видит выточенный профиль: ровный аристократический нос, высокий лоб и надменно приподнятый уголок губы. Он небрежно шевелит пальцами, а Эсфирь закатывает глаза, борясь с накатившим чувством раздражения. Она чувствует, а затем и видит Паскаля – в видениях он разительно отличается от реального, там он... безрассуднее, меньше хмурится и почти всегда смеётся. Паскаль-видение целует сестру в щёку, а затем отводит в сторону, подмечая, что люстра выглядит намного лучше на потолке и именно там ей самое место.

Потеряв связь с реальностью, Эсфирь не замечает, как дверь открывается и закрывается, продолжая смотреть в железо, но видеть мир, который приносит ей жгучую боль попеременно с такой же любовью.

Видар застывает на входе. А вместе с ним и время решает замедлиться настолько, чтобы дать почувствовать её рядом, совсем близко. Хочется сорваться, преодолеть два жалких шага и миллионы световых лет, только чтобы прижать ведьму к себе, так до одури сильно, до хруста в рёбрах и сердце.

Взгляд Эсфирь, наконец, фокусируется на вошедшем. Скулы уже сводит от счастливой улыбки, которую она по совершенной случайности подарила главному врачу, но прекратить не может, будто он обязан увидеть её искренность, будто именно это ключ ко всем ответам.

— Доброе утро, Эсфирь, — Видар нарушает затянувшееся молчание, всё ещё, как зачарованный, смотря на улыбку.

— Вы пришли, — срывается тихое предложение с губ Эсфирь.

— Ты позвала, — ещё тише отзывается Видар, ощущая щемящую боль в груди.

Он, в нездоровой надежде, хочет, чтобы она поняла, чтобы дала хоть какой-то знак, но вместо этого рыжеволосая чуть хмурится, а затем улыбка и вовсе меркнет, что приносит Видару почти физическую боль.

— Я могу войти? — он решает взять линию поведения Гидеона.

Эсфирь молча кивает, пятясь к лежанке. Ей хочется наброситься на него с расспросами, но приходится подавить желание точно так же, как и недавнюю улыбку. Она внимательно осматривает его, подмечая каждую морщинку, изменение с прошлого посещения.

И он выглядит другим – недавняя растерянность сменилась странной, непонятной для неё, решимостью; взгляд больше не казался отчаянным – теперь в радужки забралась надменность и жестокость и только по ядрёной чёрной кайме растекалось что-то отдалённо похожее на любовь, здесь Эсфирь не могла утверждать точно. В чёрных волосах поселились белые пряди, а на кистях рук – татуировки; они же выглядывали из-под ворота водолазки, даже умудрились забраться в ушные раковины. Осанка врача сделалась более величественной, чем была, а надменно-приподнятый уголок губы напомнил ей мужчину из ведения. Только врача и загадочного мужчину разделяли разные чувства, роившиеся в душе Эффи. Если к первому она испытывала странный, практически необъяснимый трепет, то мужчину из видения ненавидела до скрежета зубовного.

— Как ты себя чувствуешь? — Видар делает к ней несколько шагов, вновь сокращая расстояние.