Элизабет Кэйтр – Безумная Ведьма (страница 27)

— Моё имя… Гидеон Тейт… — Демон знает почему представляется так. Ложь. Вселенская ложь. Узнай она его – так бы не сидела. Она бы лишила его жизни. Наверное. — Я твой новый лечащий врач и главный врач этой клиники. Как минимум, не прилично игнорировать нормы этикета.

Лёгкое лисье хмыканье ударяет о стены вольера. Рыжеволосая склоняет голову к правому плечу. Если бы Видар видел устрашающую ухмылку на потрескавшихся губах Эсфирь, то раз и навсегда бы уяснил, что потерял её. Бесповоротно и окончательно.

А она… Она никогда не слышала таких настойчиво-уверенных голосов, как этот. Говор был резок, быстр и… сладок. Будто что-то липкое разлили по всему полу, а она, случайно наступив, начала вязнуть, без возможности выбраться.

Видар опасно сокращает расстояние и ставит табуретку максимально близко к «лежанке».

— Я изучил твоё дело. И мне кажется, что предыдущие врачи многого не видели, ты так не считаешь?

Эсфирь резко разворачивается от неожиданно тихого голоса прямо за спиной. От столкновения с лицом лечащего врача спасает мёртвая хватка за край кровати.

Девушка замирает, внимательно рассматривая даже самую мельчайшую мимическую морщинку на лице врача. Изучает каждую клеточку, будто внутри своей головы составляет полный психологический портрет. Скользит взглядом по мужественному подбородку, расслабленным пухлым губам, уголки которых надменно приподняты, аккуратному аристократическому носу, останавливаясь на глазах.

Эсфирь, как испуганный ребёнок, подаётся назад. Она не видела таких взглядов, как у этого недоврача. Обычно на неё смотрели, как на что-то мерзкое, разлагающееся. Это было в заводских настройках у каждого, кто приходил копаться в её голове. У всех, кроме него.

— Тебе не стоит бояться меня, — уголок губы Видара самодовольно ползёт верх, позволяя Эсфирь рассмотреть ямочку на щеке.

Что-то ей подсказывает, что человек с такой ухмылкой не может быть обычным добряком, желающим излечить ото всех болезней. Причин тому не очень много, а вернее сказать, одна: такая ухмылка была у неё всего несколько секунд назад.

— Серьёзно, у меня нет пометки о том, что ты немая. Видишь, я не боюсь тебя, хотя, готов поспорить, что прежние врачи не подходили настолько близко в первый день.

Девушка закатывает глаза, облокачивается на стену и скрещивает руки на груди. Её чуть вздёрнутые брови – он рассчитывает, как свою победу.

Удивительно, как форма может отличаться от содержания. Внешне перед ним сидела та самая Эсфирь Лунарель Бэриморт (вернее, Рихард, конечно, Рихард) – сильнейшая ведьма Пяти Тэрр, Королева Истинного Гнева. Её сила была настолько велика, насколько язык язвителен, для неё не существовало морали, законов, стоп-слов и сигналов. Демон, она даже как-то ударила его по лицу. Его – Кровавого Короля! Но то, что было внутри неё – в щелчок пальцев оказалось чуждым, безумно далёким, таким незнакомым и холодным. Внутри зияло забвение.

— Что ж… Смотрю, на разговор ты решительно не настроена, — хмыкает доктор Тейт, поднимаясь со стула.

Эсфирь медленно облизывает губы, закусывая нижнюю.

— И что такого ты могла наговорить, сбежавшим от тебя врачам?

Он будто бы издевается над ней.

Её это бесит, выводит из себя. Здесь её территория. С чего он решил, что сможет помочь той, кто не желает быть спасённой? Призыв о помощи она на стенах не выскребала, морзянкой не отстукивала и никаких молений в космос тоже не отправляла.

— А, понял! — Видар удовлетворённо хлопает в ладоши. — Ты всех сводишь с ума молчанием! Кажется, я разгадал тайны Вселенной!

Их взгляды пресекаются. В его – демоны отстукивают ирландскую чечётку, в её – отвратительное безразличие и нескрываемое раздражение.

Ощущение дежавю табуном мурашек проскакивает по светлой коже Эсфирь. Приходится собрать все усилия, чтобы не растерять самообладания и не дёрнуться.

Будто она видела его раньше. В области рёбер отдаёт боль, тугая, ноющая. Будто он был близок ей. Пытается прислушаться к сердцу, но не чувствует ничего кроме размеренных стуков, словно кто-то завёл механизм в игрушке.

Она уже давно ничего не чувствует.

Видар не отводит взгляда.

Прочие врачи долгого зрительного контакте не выдерживали.

Яркие огни заставляют её подняться с кушетки и сделать шаг.

«Странно, он даже на кнопку не жмёт…», — усмехается Эсфирь про себя.

Ещё аккуратный шаг, в ожидании: либо он скрутит её, либо охрана.

Ничего не происходит, кроме ощущения горячего дыхания на фарфоровом лбу.

Приподнимает подбородок с целью заглянуть в такие странные глаза. Его взгляд был нечеловеческим, неестественно светлым, будто голубой сапфир в сердцах раскололи молотком до крошек, которые при лунном свете мерцали волшебным свечением. Он смотрел с такой силой, будто умел видеть сквозь землю.

Его будто током прошибает. Ощущения наотмашь бьют по лицу: зрение становится в разы чётче, позволяя рассмотреть каждый тонкий шрам над бровью девушки; слух становится острее настолько, что он слышит тихие перешёптывания охранников за дверью, а от единственной фразы девушки сводит все мышцы, в ушах застывает свинец, а сам Видар оказывается пригвождённым к полу:

— У тебя очень красивые глаза…

9

Удар.

Удар.

Удар.

Тишина.

По новой.

Видар сильно сжимает голову в руках, ударяясь затылком о дверь собственного кабинета. Позорно сбежав сюда после треклятой фразы – он уже несколько часов сидел на полу, привалившись к двери, даже не удосужившись дойти до дивана.

«У тебя»

Грудина зашлась трещинами, а белые полоски шрамов от выдранного сердца снова начали кровоточить.

«Очень»

События последних лет с кровью въелись в кожу, крутанув всё произошедшее с новой силой.

«Красивые»

Вспомнить всё – не такая уж и сложная задача. Осознание и структурирование, выстраивание фрагмента памяти за фрагментом – вот, что привело в ужас. В дикую панику.

Яркие кучерявые волосы, разметавшиеся сначала по полу поместья Тьмы, а затем так спокойно лежащие на изумрудной подушке гроба, вспыхнули под веками салемскими кострами. Кровь, окропившая кончики его волос, лицо и руки по локоть, отдала железом на кончике языка. Кровь, размазавшаяся по её подбородку, перепачкавшая его надежду и шанс любовь, плавила внутренности. Кровь, что он чувствовал во рту, когда убивал, служил Тьме, рушил свой мир и наблюдал за грудой камней, в который превращался замок, разъедала душу. Одиночество заползло в каждую костную ткань, решив, что порвёт все к демоновой матери изнутри, посчитав это прекрасной местью за то, что всё это время чувствовала она – его родственная душа. Одиночество, что пропитало её насквозь, навсегда поселилось в трещинках на губах, завитушках родных волос, крепко сцепленных пальцах. Одиночество захватило её такие пустые, утопающие в беспамятстве и боли...

«Глаза»

Ладонь растирает грудную клетку, чувствуя мерное биение сердца Верховной Ведьмы. Мощное, сильное, напитывающееся ещё большей силой.

Демон, какой же он слабак! И как он не хотел явить собственную слабость, когда услышал холодную фразу, расколовшую душу на мириады осколков. Выдержать безразличный взгляд оказалось невозможнее, чем похоронить. Не иметь возможности коснуться острой линии скул, запутаться дрожащими пальцами в кудрях и растворить её в себе после долгой разлуки – оказалось вещами невозможными, даже несбыточными, но остро необходимыми. Проведи он там чуть больше времени – напугал бы ко всем демонам, тем самым разрушив единственную хрупкую нить, связывавшую их. Ведь единственное желание, сигналившее в мозгу – поцеловать её, крепко, грубо, сильно, чтобы вместе с его языком в неё проникли все невысказанные извинения и разъедающее раскаяние.

Судорожно хватает ртом воздух. Пять человеческих лет он провёл в забвении, в спутанных мыслях, в искренней вере в собственную психическую нестабильность. И каждую секунду, каждый день из долбанных пяти лет – подсознание снова и снова доказывало глухому мозгу, что так не должно быть, что в его жизни существует лишь одна девушка – и имя ей – Эсфирь – путеводная звезда, служащая ориентиром в непроглядном мраке душ.

Демон, четыре с половиной года назад он почти вспомнил её! И осознание это выбивает землю из-под ног. Его Королева шла с ним под руку в виде воспоминания – того самого, когда он понял, что пропал бесповоротно и навечно, когда желание касаться её электризовало подушечки пальцев, когда он хотел разорвать себя за чувства, которым позволил существовать. Сейчас те же чувства разрывали его. Не заботясь о внутренностях.

В голове вспыхивает образ девушки, с которой он провёл последние годы. Трикси, а вернее Кристайн Дайана Дивуар улыбается ему, только теперь он видит настоящий оскал, а не ту «милую улыбку».

Видар резко раскрывает глаза, впиваясь в белоснежный потолок. Во рту пересыхает, а желваки чуть ли не трещат под кожей:

— Тьма, — его голос настолько ядовит, что кажется яд вот-вот начнёт сочиться из глаз.

Это она контролировала его, не позволяла выбраться. А значит...

«Заклинаю каждого из нежити затеряться в мире людей! Как только первый из нежити вспомнит о прошлом – с ним вспомню и я!»

Видар подскакивает с пола, безумно озираясь по сторонам. Стены кабинета давят на виски. Один единственный вопрос застревает в глотке: «Кто вспомнил первым?»

В области рёбер что-то крошится. Он, спохватившись, задирает медицинскую футболку, тупо оглядывая Метку с левой стороны. Теперь она была другой, нежели несколько часов назад. Нарывы и запёкшаяся кровь говорили об одном – её пытались срезать. Более того, постоянно искали способы.