Элизабет Говард – В перспективе (страница 76)

Араминта достигла высшего предела веселья, ее вниманием полностью завладели двое мужчин. Но, с точки зрения Антонии, ее опекающе-материнские реплики чередовались с примирительными: «этот ребенок дымит как печная труба, вредно для нее» и «Тони знает в округе каждый дюйм местности, пригодной для верховых прогулок, – ведь правда же, милая?»

Мысль о том, как это странно – что ее мать настолько близко знакома с ним, ведь она же ни словом не упоминала о нем с тех пор, как рассказала о встрече в Найтсбридже, – промелькнула в тумане замешательства у нее в голове, но она возразила себе, что о супругах Морроу мать вообще ни разу не упоминала и тем не менее, похоже, знала их ничуть не хуже. С гостями, приезжающими на выходные, всегда так: но поскольку она не понимала толком, в чем пытается убедить себя, то и не чувствовала себя убежденной. Скорее от безысходности она перевела внимание на Мьюриэл Морроу, сидящую напротив. Волосы неопределенно рыжего оттенка, слишком большое лицо для тонких черт – ниточек светлых бровей, маленьких голубых глаз, детского носика и крошечного ротика, так что у нее на лице сохранялось выражение человека, безуспешно устраивающего большую вечеринку в комнате, где не хватает мебели, – ее веселость выглядела неловкой, радость тревожной, а утешения она искала в постоянных уверениях, что веселится напропалую. Ее красивый чистый, хоть и небольшой голос напоминал колокольчик, руки выглядели изящными и неумелыми. Зайдя настолько далеко в своих наблюдениях, Антония попыталась определить, в каких отношениях Мьюриэл состоит с остальными, но ее собственные чувства были настолько подавлены, что, по-видимому, не двигались ни в одном из направлений.

После ужина дамы сидели в гостиной, разговор утих, как ветер. Араминта долго и старательно пудрила лицо, поэтому мало что могла сказать остальным двум присутствующим. Мьюриэл, украдкой попудрив нос и не оставив на нем ни следа пудры, начала заново, покрывая лицо широкими отчаянными мазками. Антония тихо курила. Затянувшееся молчание нарушало только потрескивание огня в камине и непрестанное позвякивание подвесок на браслете Араминты. Антония думала: скоро они войдут, и мне страшно; не знаю, почему, но правда страшно.

Наконец Мьюриэл с легким вздохом убрала пудреницу, подалась к Араминте и попросила:

– Дай же мне взглянуть!

– На что? – Араминта встряхнула рукой. – Ах, это! Забавная вещица, правда? – Она расстегнула браслет, бросила, и он шумно упал на колени Мьюриэл.

Отчаянно стремясь угодить, Мьюриэл воскликнула:

– Это же просто прелесть! Сколько у тебя подвесок! Наверное, долго пришлось их собирать?

Араминта ответила только:

– Почти все мне подарили.

Но Мьюриэл, не желая упускать нить разговора, начала пересыпать браслет из ладони в ладонь:

– Ужасно тяжелый, и, по-моему, места на нем почти не осталось – как ребенок, она принялась подсчитывать подвески вслух и восторгаться ими: – Обезьянка с рубиновыми глазками – обожаю! Так мило – и несколько зловеще – о, как бы мне хотелось такую подвеску! Вы только посмотрите на эту скрипочку! – И потом, после подсчетов: – Знаешь, у тебя их семнадцать. А это что – старинная печать или что-то в этом роде?

– Уилфрид подарил мне много лет назад. Подбрось еще полено, Тони. С остальными она не сочетается, но нельзя же ранить его чувства.

Мьюриэл восхищенно подхватила:

– Ну разумеется, нельзя. А цвет довольно забавный, верно? Тебе не кажется, Тони?

Антония, окутанная своим бессмысленным страхом, согласилась, не раздумывая, а потом из преданности отцу добавила:

– Оттиск красивый, наверное. Можно было бы попробовать на сургуче.

Остальные согласились, но без особого интереса, и тут – когда они услышали шаги направляющихся в гостиную мужчин и Антония собралась с духом, готовясь вновь оказаться с ним в одной комнате, увидеть, как он ходит по гостиной, говорит, обращается к ней, когда между ними все давно кончено, – Мьюриэл вдруг воскликнула:

– Так я и знала, что чего-то не хватает! Где серебряный хлыстик, который тебе подарил Джеффри?

Двери гостиной распахнулись, Араминта ограничилась кратким «еще не прицепила его», но Антония уставилась на нее и не смогла отвести глаз – ее чувства внезапно обострились до состояния возбужденного открытия: ее мать в бешенстве! Она чуть не выхватила браслет у Мьюриэл, которая, отвлеченная возвращением мужчин, ничего не заметила и, вероятно, не расслышала ответ Араминты, потому что продолжала болтать:

– А, Джеффри! Минти даже не удосужилась прицепить твой миленький хлыстик к своему браслету! Какая неблагодарность по отношению к тебе!

Пауза была кратчайшей, но напряжение успело распространиться по комнате. Потом Карран легким тоном отозвался:

– Имеется в виду тот, который вы попросили меня купить вам? Серебряный хлыстик?

И Араминта подтвердила:

– Да. Пока не уверена, что он мне нравится, но обязательно напомните, чтобы я с вами расплатилась.

Друг на друга они не глядели, и именно в этот момент так же отчетливо, как то, что они лгут, Антония поняла, что он влюблен в ее мать.

Впоследствии таким же странным, как то, что раньше она этого не знала, ей казалось и то, что она все поняла именно в тот момент. Однако тогда, решительно отшатнувшись от ужасающе точного проблеска интуиции, она заявила себе, что у нее нет доказательств и что на самом деле она ничего не знает. Но это было бесполезно: весь вечер она плыла, подгоняемая своими страхами, а теперь без предупреждения ее ударила, окатила, захлестнула гигантская волна эмоций на каком-то унылом берегу реальности, и некоторое время она лежала там, где ее сбили с ног, – задыхаясь, судорожно цепляясь за рассудок. Времени рассуждать не хватило: очередная волна обрушилась на нее, потащила очередной раз в убийственное море, а она цеплялась за соломинку его любви к ней (но любовь для него означала лишь желание – и он, должно быть, теперь желал ее мать), а потом ее вновь выбросило на берег – вместе с убежденностью, что мать – его любовница.

Ее отец незаметно исчез, составлялась партия в бридж, Антония взяла газету и сделала вид, будто разгадывает кроссворд. Она услышала собственный голос, объясняющий матери, что это занятие ее вполне устраивает. Ее матери! Его глаза, его руки, его голос: «Я хочу тебя всю. Хочу, хочу, хочу! Теперь ты начинаешь понимать, что это значит, да? Подожди пару минут!» Она ждала, терпела все, что так страстно старалась вычеркнуть из памяти, пока в ней не осталось ни следа его слов и поступков, и ей пришлось вернуться в настоящее; доводы против тех же его слов или действий в отношении ее матери возникали и отпадали – новые соломинки, не выдерживающие груз ее паники. Женатые люди так не поступают! Но он женат, и он поступал именно так. Но не ее мать! Нет-нет, только не ее мать! А потом ее матери вдруг снова вздумалось ездить верхом, чтобы кого-то «развлекать», – и этот серебряный хлыстик для браслета – и милая платиновая скрипочка, которую подарил ей Джордж Уоррендер… ее затянуло все с того же берега и вновь утащило под воду – ее матери дарили все для браслета… на этот раз ее выбросило выше, досуха выжав эмоции, – вне досягаемости для очередной волны. Но почему-то она все же не могла покинуть комнату: ей в голову не приходило, что она способна двигаться, хотя разум уже работал как часы и с логичностью и быстротой, которыми прежде не обладал, вспоминал, отбирал, складывал и вычитал, всякий раз приходя к одним и тем же ответам.

Неизвестно, сколько времени прошло, но бридж распался, и она неловко встала вместе с остальными. Наверху лестницы все пожелали друг другу спокойной ночи, Араминта просила не разбудить Уилфрида:

– Он ушел спать еще несколько часов назад, света в его комнате нет, значит, уже уснул, бедный мой лапочка.

Антония, погасив свет у себя в комнате, неподвижно лежала без сна в темноте: способность мыслить покинула ее, едва она осталась одна, сохранилось лишь нечто вроде звериного чутья. В какой-то момент глубокой ночью ей показалось, что она слышит шаги, и в тот миг, когда она уже решила, что звучат они чересчур тихо, чтобы быть чем-то большим, нежели игрой ее воображения, закрытая дверь – слишком тихо – щелкнула, открываясь, и снова закрылась уже не так бесшумно. Антония повернулась, легла ничком и с внезапной горечью заплакала по отцу.

На следующее утро спустившись к завтраку, она узнала, что ее мать с Карраном уже уехали на верховую прогулку, оставив супругов Морроу и ее отца почти парализованными несходством интересов за остатками утренней трапезы. Чета Морроу с жаром вцепилась в Антонию – Араминта говорила, что Тони куда-то сводит их – что бы это могло быть? Только на одно утро – остальные вернутся к позднему обеду, а на день приблизительные планы уже есть, только Дэвид не знает какие. Ну же, развлекайте нас, заявили они. Мы не из привередливых, но надо же нам как-нибудь развлекаться. Ее отец благодарно улизнул из комнаты, прихватив газету.

– А профессор? – спохватилась Мьюриэл перед тем, как он закрыл дверь. – Возьмем и его с собой?

Его ждет работа, ответила Антония и устало подумала, что это дом ее отца, так что у него больше, чем у нее, прав возмущаться тем, как с ним обращаются в этом доме.