Элизабет Говард – В перспективе (страница 75)

– Есть, разумеется, – это указатель.

Она слушала молча и внимательно.

– Кропотливое и утомительное занятие, в нем столько перекрестных ссылок, а когда он будет закончен, его понадобится тщательно проверить, прежде чем приступить к исправленному варианту.

Сказав «да», она ждала продолжения, и он строго добавил:

– В указателе к этой книге не должно быть допущено никакой небрежности, иначе она утратит даже ту небольшую значимость, какую могла бы приобрести.

– Как думаешь, ты мог бы научить меня?

– Ничего трудного в этом нет. Вопрос исключительно в терпении и сосредоточенности. – Он с сомнением посмотрел на нее.

– Я сосредоточусь, обещаю, – отозвалась она.

И он научил ее, и несколько часов в день она посвящала занятию, успех которого ни в коей мере не зависел от одних только терпения и сосредоточенности. Ее отец, как выяснилось, обладал настолько глубоким и детальным пониманием предмета своего изучения, что полагал имеющимися у дочери познания в нем, которыми она отнюдь не располагала. Мать посмеивалась над ней – поначалу беззаботно, затем с намеком на что-то близкое к ревности или тревоге (Тони ведь не превратится в унылого книжного червя?), однако на ее жизни это никак не отражалось, а Тони теперь как будто бы сходилась с гостями на выходных гораздо легче, чем прежде, так что, если не считать того, что она провоцировала всеобщие беззлобные подтрунивания над учеными занятиями Тони за субботними ужинами, мать ни во что не вмешивалась.

Однажды она сказала:

– Право, этой зимой я обязательно должна что-то сделать со своей фигурой. Летом еще куда ни шло, со всем этим теннисом, но зимой просто наедаешься, как боров, – я толстею с каждой минутой, так продолжаться не может.

Антония оглядела ее. Мать слегка пополнела, совсем немного, но это было ей к лицу – она стала выглядеть гораздо лучше и довольнее, решила Антония. А вслух сказала:

– Раньше ты была чересчур худой. А теперь просто в самый раз.

Мать нервно засмеялась.

– Очень мило с твоей стороны, дорогая. Вообще-то я не хочу сбросить вес – только остаться точно такой же, как есть. Вот я и подумала: начну-ка я опять ездить верхом.

Антония изумилась.

– Мне казалось, ты не выносишь верховую езду!

– Нет, если мне надо кое-кого ею развлечь.

Последовала пауза, столь же неловкая, сколь и краткая, и обе, каждая про себя, гадали, с какой стати она выбрала именно слово «развлечь»; затем мать сказала:

– Я думала, мы могли бы ездить верхом в дневное время. Тогда я буду заниматься мелкими домашними делами по утрам, пока ты предаешься самозабвенному интеллектуальному труду вместе с Уилфридом. Ну, как тебе?

– Мне надо работать еще и днем, иначе я не успею вовремя.

– Но дорогая, должна же ты хоть немного дышать свежим воздухом!

– Я и дышу. Хожу на прогулки помимо работы в саду. – Ее слова прозвучали почти угрюмо: она предчувствовала, к чему идет дело, и это ее пугало.

– Но ведь не ездишь же верхом, правда? А мне казалось, что вся твоя жизнь вращается вокруг лошадей!

– Как видишь, нет. Сказать по правде, езда мне наскучила. Больше я не буду заниматься ею.

– Право, Тони, вся твоя жизнь состоит из сплошных отказов! Сначала от тенниса, а теперь вот от верховой езды!

Антония промолчала. Араминта сердито прикурила, затянулась и продолжала:

– Знаешь, нехорошо это для тебя. В твоем возрасте список твоих интересов должен расти, незачем попросту отказываться от всего подряд. Ты опять стала выглядеть ужасно блекло – вся бледная, кости да кожа, и, честно говоря, милая, это тебе не к лицу.

Но Антония воскликнула:

– Если верховая езда должна помочь тебе похудеть, не понимаю, как от нее я пополнею, и в любом случае, как я уже сказала, ездить верхом не желаю!

Араминта смотрела на дочь: она вздрагивала, точнее, ее трясло, на лице билась жилка (совсем как у Уилфрида в тех немногих, к счастью, уже давно оставшихся в прошлом случаях, когда он по какой-либо причине выходил из себя) – и все это из-за какой-то верховой езды! Но тут промелькнуло еще что-то – беглое, тревожное чувство… Она неловко положила ладонь на руку Антонии.

– Дорогая… прости, что наскучила тебе этим разговором. Поступай так, как тебе нравится. Только подскажи, где здесь можно славно проехаться верхом, и я посмотрю, удастся ли выманить из дома Уилфрида. Он ведь никогда не гуляет и, уж конечно, в садоводстве ничего не смыслит. – Она улыбнулась, ставя точку в этом утомительном разговоре, и улизнула. Прислушиваться к своей интуиции ей совсем не хотелось…

Когда она ушла, Антония, все еще дрожа, дотянулась до материнской пачки сигарет, закурила одну и затянулась, как при ней сделала мать. Утешительная дурнота вытеснила дрожь, в конечном итоге ей стало лучше – точнее, она перестала чувствовать что бы то ни было.

Зима была уже не сферой свежести, инея и чистого морозного света, внезапных звуков и голых веток. Теперь дни порой начинались с холодной млечной тишины, и солнце, огромное и немигающее, висело в небе, как консервированный плод, придавая всему вокруг грязновато-лакированный вид: птицы выглядели пыльными, небо – масляным. Теперь порой с моря надвигались туманы, белые издалека, но вблизи меняющие ощущение на промозглую стылую сырость и скрадывающие расстояния; деревья, кусты, волосы покрывались крошечным ледяным бисером, газеты обвисали и не издавали шороха, когда их читали, дороги становились скользкими. Порой целыми днями шел дождь – шумный, тихий, грустный, сердитый – хмыкающими полновесными каплями, которые шлепались и отскакивали, или же тонкой порывистой изморосью, которая превращалась в ледяную кашу, – и небо было мятое и душное, как несвежая постель.

Араминта говорила, что тяготится ноябрем и чаще обычного ездила в Лондон.

Декабрь: снег, и ягоды, и безмолвие; птицы, угрюмые и неуклюжие от холода; небо нагруженное, плотное, увесистое, с новым снегом, который соскальзывал, съезжал вниз, падал, укрывая каждый выступ и трещину местности, сотворяя опрятность из беспорядка и беспорядок – из того, что выглядело опрятно. По ночам он замерзал, и выпадал новый – деревья стряхивали его, как плоды со своих отягощенных ветвей; все дорожки, равнодушные и утоптанные, были гладко засыпаны, а цветочные клумбы превратились в неряшливые горки сахара, и бедным кроликам стало нечем поживиться. Сосульки; вырывающиеся наружу струйки теплого воздуха; резкие лиловые тени, как веки изумительных глаз; искры от поленьев в камине, от волос, если провести по ним щеткой, и в небе по ночам – от самых мелких, распустивших нюни звезд. Утром солнце взбиралось в небо уступами, поднабравшееся и неповоротливое, как пьянчуга в «Панче».

Потом однажды в пятницу днем Антония, отправляясь в Гастингс, встретила на дорожке у дома Доркас на велосипеде кухарки. Ее явно не устрашила погода, она была в рубашке с закатанными рукавами. Только после того как они поздоровались – Доркас сконфузилась, похоже, сильнее обычного, вспыхнула, вильнула и выправила велосипед, – Антония узнала лимонную рубашку, которую много недель назад бросила в корзину для бумаг. Рубашка была старательно зашита. Наверное, одежды у нее немного, подумала она. И не испытала никаких чувств, кроме легкого укола узнавания. Мне лучше, подумала она; если вести себя осмотрительно, мне почти все равно. Но почему-то в Гастингсе она задержалась – не хотелось домой, так что, когда она вернулась поздним автобусом, мать уже вовсю принимала гостей, собравшихся на выходные. Все, что Антония знала об этих гостях заранее, – что она с ними незнакома: кажется, супружеская пара и неизвестный молодой человек. С переодеванием она запоздала, потому что пришлось ждать, когда будет готова ванна, и, судя по шуму в гостиной, она полагала, что спустится вниз последней. Она вошла в комнату, собираясь извиняться, быть послушной и помогать с коктейлями, готовая наблюдать и интересоваться другими людьми больше, чем собой… и совершенно неподготовленная к встрече с Джеффри Карраном.

Он сидел спиной к ней – в отличие от ее матери.

– А вот и моя великанша-дочь, наконец-то! Тони, это Мьюриэл и Дэвид Морроу, и – Бобби Дермот не смог приехать, у него, бедняжечки, жуткая простуда – так что я уговорила вместо него Джеффри, которого ты уж точно знаешь.

Это просто шок, твердила она себе, отпивая из протянутого им бокала херес, – просто неожиданность, ее застали врасплох, подстерегли, когда она меньше всего ожидала. Она не решалась закурить, чтобы руки не выдали ее, но когда Дэвид Морроу предложил ей сигарету, она взяла. Все кончено, твердила она, – он что-то говорил, она отвечала, – но лед вокруг ее сердца уже треснул. Он казался смущенным, в кои-то веки неуверенным в себе, избегал ее взгляда, а она выглядела – какой? Сосредоточенной? Спокойной? В тот момент сохранять присутствие духа было выше ее сил.

За ужином все обсуждали лошадей (кроме ее отца, разумеется), она почти все время молчала. Четверым собеседникам – супругам Морроу, ее матери и ему – общество друг друга было, по-видимому, привычным; попытки втянуть в разговор ее или ее отца выглядели формальными – это объясняло, почему все они смеются над чем-нибудь нисколько не забавным и даже невразумительным, упоминают множество незнакомых людей и мест, говорят друг о друге «мы». Он не обделял ее вниманием, однако вел себя хоть и явно непринужденно, но все же странно – грубовато и покровительственно. Он обращается со мной как с ребенком, сообразила она. Даже не с девушкой, которую он когда-то считал семнадцатилетней, а прямо-таки с ребенком! Возможно, рассудила она, мать заставила его приехать, он был страшно сконфужен, вот и выбрал легкий способ отвести внимание от себя.