Элизабет Говард – В перспективе (страница 78)

Воскресенье ничем не отличалось от субботы, разве что выпало больше снега. Почти весь день Антония провела с отцом, избегая оставаться наедине с Араминтой хотя бы на секунду. Но, когда они собирались все вместе, она постоянно ловила себя на том, что наблюдает за матерью – еще недавно считая, что больше никогда не сможет смотреть на нее, теперь она видела, как трудно ей перевести взгляд на кого-нибудь другого. Ее речь, ее смех, ее манера бросаться в кресло, мнимый пыл ее безраздельного внимания, будто небрежное, но безжалостное умение втягивать всех и каждого в любой из своих ближайших планов; ее поразительная энергия в любое время суток, ее особое таинственное впечатление о себе, которое она создавала с расчетом на Каррана, – все это завораживало и отталкивало Антонию, почти гипнотизировало ее. А собственное самообладание в общении с супругами Морроу и Карраном изумляло: казалось, всего за два дня оно сделалось безболезненным и всеобъемлющим. Вечером она даже играла с ними в карточные и другие игры, словно всегда знала о них все – или же, наоборот, до сих пор не знала ничего.

В понедельник утром чета Морроу уехала еще до завтрака на своей машине, потому что Дэвиду надо было на службу. Араминта сказала, что, если Карран не против, она сама отвезет его к поезду, но не в такую рань: по какой-то причине этот план определила она, и, естественно, он и был осуществлен.

Антония заспалась, и, пока в тревоге спешила вниз, перед ее мысленным взором стояла укоризненная картина трио за завтраком, но оказалось, что ее отец уже поел и скрылся в кабинете: Карран и Араминта сидели за столом вдвоем. При виде их обоих, сблизивших головы над газетой, ее недавнее самообладание съежилось: они не читали, ей показалось, что они обсуждали какие-то планы и ждали, но не хотели ее появления. Оба подняли головы, благодушное безразличие сменило на их лицах недовольство, не предназначенное для посторонних, и Араминта сказала:

– М-да! А я уж начинала гадать, что такое с тобой стряслось! Полагаю, было бы бестактностью спросить, хорошо ли ты выспалась?

– Вопиющей бестактностью, – ответила Антония и налила себе кофе.

Карран заметил:

– В возрасте Тони я мог проспать сутки напролет.

На что Араминта незамедлительно возразила:

– И я могла проспать целую вечность, но такая потеря времени всегда внушала мне отвращение. Во всяком случае, ты будешь свежей и отдохнувшей сегодня на званом вечере, дорогая, – я как раз пытаюсь убедить Джеффри остаться на него, но он тоже отвратителен – не желает.

– На каком вечере?

– О, Тони! В самом деле! С Леггаттами! Только не вздумай сказать, что ты забыла, или я завизжу.

– Боюсь, так и есть. – Она и правда забыла напрочь.

Араминта издала тщательно отрепетированный короткий визг, похожий на паровозный гудок, и со смехом повернулась к Джеффри:

– Теперь понимаете, о чем я? Этот ребенок неисправим! Следующей репликой будет «я не хочу ехать в гости, и вообще мне нечего надеть». На это отвечаю, что ты сама сказала, что поедешь, когда тебя спросили, я приняла приглашение от нас, и у тебя есть белое платье – совершенно очаровательное, если только ты удосужишься его надеть как полагается.

Антония в холодной ярости произнесла:

– Такой убедительный образ меня как рассеянной дикарки! Наверняка тебе очень хочется, чтобы он был правдой.

Карран вскинул брови; Араминта, и впрямь удивленная, уставилась на нее, нервно рассмеялась и воскликнула:

– Ах, растяпа, я же просто дразнюсь! Я и забыла, что ты спросонья. Джеффри, ну, так что насчет передумать? Эдмунд будет в восторге – он тебя прямо обожает.

– Придется Эдмунду чахнуть дальше. Нет, Минти, мне пора обратно. Мой отпуск прошел.

– Ну, и когда же ты приедешь снова?

– Как только ты попросишь.

– Честное слово, ты несносен! Ты же прекрасно понимаешь, что это совершенно неправильно. Что ж, буду звать тебя на одни выходные из трех, если это все, что ты себе позволяешь. А теперь на поезд нам придется буквально лететь. Тони, ты не знаешь, куда ушел Уилфрид?

– Полагаю, к себе в кабинет.

Араминта вскочила.

– Идем, Джеффри – времени у тебя в обрез, чтобы попрощаться с ним, ведь это же он хозяин дома. – Джеффри открыл перед ней дверь. – И лучше попрощайся с Тони прямо сейчас, потому что улетать нам придется сразу.

Антония подняла взгляд от газеты.

– До свидания.

– Au revoir, Тони. Надеюсь, скоро еще увидимся.

На это она ничего не сказала и услышала из-за закрывшейся двери голос матери…

– Право же, моя семья… вынуждена извиниться… или витают в облаках, или зарылись в книги…

Оставшись одна, Антония отпила кофе и закурила. Одни выходные из трех! И он будет приезжать, потому что так хочет ее мать: она перестанет этого хотеть, когда найдет еще кого-нибудь, гораздо более доступного, – например, как Джордж Уоррендер или некий юноша по имени Бобби, которые могли приезжать каждые выходные. Такое будущее – уже чересчур для нее, но сейчас она ничего не могла с ним поделать, хотя вдруг осознала, что, если бы сумела помешать Каррану приезжать каждые третьи выходные, ее мать просто стала бы проводить большую часть недели в Лондоне: это послужило бы сразу двум целям – помогло оберегать отца и сократило бы время, проводимое Антонией наедине с матерью. Остатки гнева, вызванного тем, как обошлась с ней мать за завтраком, вспыхнули вновь: эти двое явно обсуждали ее, легко можно было представить, к каким бесчестным выражениям они прибегали. Она помешает ему приезжать – она не ребенок, а взрослый человек, столь же изворотливый и решительный, как они. Закурив еще одну сигарету, она решила пойти к отцу. Она знала, что в случаях столь же редких, сколь и удивительных, ее отец становится абсолютно, непоколебимо упрямым и, если принимает решение по какому-либо поводу, никто и ничто не в силах переубедить его. Ей вспомнилось, как мать хотела разбить теннисный корт под окном его кабинета; в другом случае – завести бедлингтон-терьера; хотела устроить маскарад – еще в Лондоне, много лет назад; отправить Антонию учиться в Швейцарию (последний случай она вспомнила отчетливо и с содроганием, потому что тогда ее ужаснула эта перспектива); ей вспомнились споры, сцены между родителями и то, как мать дулась сутками, но всякий раз, когда отец противился мизерной доле ее требований, была вынуждена в конце концов уступить ему. Значит, надо настроить отца против пребывания у них в гостях Каррана. Выраженная вот так просто задача и впрямь выглядела легкой: у нее не было ни сомнений, ни вопросов о том, как подступиться к делу – при ее степени взвинченности любое действие казалось проще, чем никакое. Она услышала, как отъехала от дома машина, и знала, что отец в кабинете дочитывает газету, прежде чем приняться за работу…

Возле его двери у нее мелькнула мысль: я не продумала толком, что скажу, и тут же явилась другая – если она даст себе время подумать, ей может не хватить смелости.

Он сидел точно так, как она представляла, – положив ноги на скамеечку, курил трубку и читал «Морнинг пост». Когда она вошла, он поднял взгляд и рассеянно улыбнулся ей.

– Ты рано, Антония.

Она с благодарностью заметила, что он всегда зовет ее полным именем, ощутила прилив любви к нему, но он уже собирался вернуться к чтению газеты, поэтому она поспешила заговорить:

– Я хотела попросить тебя кое о чем.

– Да, дорогая? – Он опустил газету, но не отложил ее.

Она молча села напротив – сердце забилось чуть быстрее: как только она начнет, станет легче, но начать было непросто.

– Папа… тебе моя просьба может показаться несерьезной, но… для меня это серьезно.

– Серьезно, – повторил он и отложил газету. После секундного молчания она попросила:

– Пожалуйста, давай больше не будем принимать у нас Джеффри Каррана!

Выждав некоторое время, он ответил:

– Моя дорогая, я здесь ни при чем. Тебе следует обратиться к твоей матери.

– Нет! Вместо нее я прошу тебя.

Он вгляделся в нее, уже начиная хмуриться, и, не проявляя подлинного любопытства, осведомился:

– Почему ты не хочешь, чтобы он гостил у нас?

– Он мне не нравится. – Она помедлила в поисках слова, которое произвело бы впечатление на отца. – У меня к нему глубокая неприязнь.

Интереса он и теперь почти не проявил.

– Эта причина не кажется мне весомой. Он и так приезжает сюда не слишком часто, разве нет? Насколько помнится, некоторое время я здесь его не видел.

– Да, его не было. Но теперь его снова пригласили, причем довольно скоро, и я знаю, что он приедет.

– Что ж… когда это произойдет, разве ты не можешь держаться особняком и оставить это злополучное мнение при себе?

– Папа, ты не понимаешь! Дело не просто в том, что я о нем думаю, а в том, кто он… каковы его поступки, – поправилась она.

Его трубка погасла; он старательно раскурил ее, прежде чем с обреченным видом спросить:

– И каковы же эти поступки?

– Он загоняет лошадей до седьмого пота и не охлаждает их как полагается, – ею овладевало отчаяние, – и пьет слишком много, и играет только на деньги. Помечает страницы в книгах, загибая уголки, и захлопывает их, – добавила она – может, хоть это проймет отца. – Но она уже поняла, что нет, не выйдет.

– Ну, дорогая моя Антония, лошади – это, конечно, твоя сфера, и ты должна следить, чтобы он не подвергал опасности их здоровье. Не припомню, чтобы видел его сильно навеселе, а твоей матери нравятся легкие азартные игры. Что еще тебя не устраивало?