Элизабет Говард – В перспективе (страница 45)

Она наконец умолкла. Наконец закончила.

Он прокашлялся.

– А потом ты вернулась сюда, зазвонил телефон и выяснилось, что Уилфрид умирает?

– Да.

– И ты не связала эти события одно с другим, нет?

Она поднялась с кресла и направилась к окну.

– Почему ты об этом спрашиваешь?

Ясно, что связала. Люди так скрупулезно иррациональны, думал он, странно, как они вообще выживают. Возможно, суеверия, какими бы многочисленными они ни казались, образуют нечто вроде скального основания, отсекающего часть невзгод; некоторые горести никак не связаны с другими страхами, некоторые неудачи – с последующими трагедиями: в конце концов не всегда сорока пролетает под стремянкой тринадцатого числа. Последним наблюдением он пытался поделиться с ней, и спустя мгновение она улыбнулась, но к нему не подошла, и он понял, что она ждет объявления некоего приговора. Невероятно, думал он, как по-детски люди ждут должного в ответ на любой жест, адресованный друг другу. Хоть одним из пунктов принятого им решения было ни в коем случае не говорить ей, что он его принял, теперь он понял, что тем не менее полагался на непосредственное подкрепление ее интуитивного знания – понимание его самого, которое помешало бы ей дать волю своим признаниям. Но поскольку она явно не подозревала о сделанном им жесте, ее поведение вместо потакания себе переходило на уровень значительного проявления отваги, где она, в свою очередь, ждала – серьезного осуждения, полного помилования (она нуждалась и в том, и в другом, поскольку он, умаляя достоинство верности для нее, попросту умалил бы ее для нее самой). После этих размышлений, взметнувшихся вихрем сухой листвы, он вернулся к ее настороженному лицу и пониманию, что возведенная ими конструкция сейчас стала настолько шаткой, что вынимать еще несколько камней из нее было бы просто рискованно. Он произнес:

– Будь я Шелли, у меня нашелся бы в кармане кусок хлеба[19]. – И она немедленно откликнулась:

– Или raison d’être для меня.

– О, это у меня есть, – серьезно отозвался он, втайне радуясь, что это она разорвала ленточку в конце их марафона, хотя никто из них не смел рассмеяться.

Она сказала:

– Знаешь, вообще-то я совсем не понимаю тебя. При чем тут Шелли?

– Не забивай голову.

(Вот он, момент действовать – выйти из этой комнаты вместе с ней.)

Но на лестнице она заговорила:

– Конрад… ты так и не сказал мне… я отнесусь с полным пониманием, если… если ты…

У него упало сердце.

– Если я – что?

Она стояла на две ступеньки ниже, он едва слышал ее.

– Если… я внушаю тебе слишком сильное… отвращение.

Он положил руки ей на плечи и в момент этого прикосновения осознал с отстраненным потрясением, что его сильно тошнит. Все неприглядные, душераздирающие ужасы, погребенные им еще в юности, вернулись с молниеносной последовательностью кошмара: чудовищный страх оказаться совершенно ущербным или мысленно следить, как его тело вдруг выходит из-под контроля в рискованном положении с внезапным примитивным взрывом вожделения, таким быстрым и яростным, что впоследствии он казался вывихом памяти… опустошающее, тошнотворное облегчение и настоятельная потребность укрыться в полной темноте, не соприкасаться ни с чем, кроме воздуха или воды…

Это была Антония – его ладони все еще лежали на ее плечах, лежали тяжело, не давая им дрожать; чуть тяжелее, и она оступилась бы на ступеньках, ушиблась бы, и тогда он отнес бы ее наверх, слабую и благодарную за нежность… но ему не хватало на это духу… Бессилие познания себя, вновь мелькнуло у него, пока разум начал искать выход из ситуации, и он вновь смог найти прибежище в изобретательности.

– Ты не вправе ожидать от меня полного безразличия.

Она помотала головой, уставилась на ступеньку между ними, но он понял, что именно это она хотела услышать.

– Во мне нет отвращения, – продолжал он еще откровеннее. – Я просто не хочу больше говорить об этом. Хочу спать. Идем.

Он протянул ей руку – его усталость была так велика, что он не добрался бы до верха лестницы, если бы не вел за собой ее. В комнате она вдруг поцеловала ему руку, и он, не успев опомниться, обернулся к ней с криком: «Не смей!» – и увидел, как она переменилась в лице еще до того, как отпустила его пальцы.

В ванной он обнаружил, что с тех пор, как оставил ее, прошло всего четыре часа. На мгновение у него возникла мысль, что наручные часы остановились – причиненная ей боль уже казалась немыслимо далекой. Сейчас она уже спит, подумал он, – в ее возрасте от усталости обычно засыпают, и по крайней мере несколько часов он не будет ранить ее. Эта мысль доставила ему маленькое мучительное утешение, словно он отогревался у камина, промерзнув до костей, – долго выдержать такое утешение невозможно. Он должен перестать быть самим собой; вернуться в спальню; весь смысл происходящего – счастье Антонии, а он, похоже, мало чего добился в этом отношении. Если невозможно быть в двух местах одновременно, тогда должно быть невозможно и сделать одновременно несчастными сразу двух человек…

Она сидела на подоконнике-банкетке, кутаясь в зеленую бархатную штору, которую отдернула, чтобы вглядываться в темноту, и не сразу услышала его. Может, плакала; судя по ее напряженной неподвижности и молчанию, он догадался, что так и было. Пока он подходил, она провела краем шторы по лицу, отпустила его и обернулась к нему. Ее лицо казалось не белым, а оттенка слабого водного раствора, не имеющего цвета, чтобы его отражать, и он понял, что ей немного страшно, потому что глаза были темными, но совершенно бесцветными.

Он мягко произнес:

– Мы уезжаем вместе.

Она нервным жестом расцепила пальцы.

– Сейчас?

– Как только ты выспишься. – Вспыхнув, эхо заметалось, извиваясь, и выстрелило вверх в дымоходе его разума: встряхнувшись, он решительнее добавил: – Завтра.

Она не ответила, но взглянула на него с доверием, которое он счел удивительным и милым.

– В Тентерден?

– Нет, сами по себе. Если только ты не хочешь взять и детей. Хочешь?

Впервые за все время он сделал ей предложение насчет детей – без всякого цинизма, или гнева, или тягостной ревности, от которой ей удавалось защитить только их, но себя – никогда: впервые с тех пор, как начались эти конфликты, они не представлялись ей в качестве альтернативы, и она обнаружила, что согласна оставить их и отправиться, куда решит он.

Она просто ответила:

– Нет, их не хочу.

Она поднялась, и он увидел, как единственная слеза, словно случайный лист с дерева, сорвалась на пол. Ростом она была выше Имоджен.

Он уложил ее в постель, как делал раньше всегда, и она послушно повернулась на бок, не глядя на него. Он приложил ладонь к ее голове. «Всех благ тебе», – сказал он, увидел, что ее глаза уже не темные, и наклонился, чтобы поцеловать ее. Изысканный теплый запах ее кожи, настолько неуловимый, что вдали от нее он никогда не мог толком припомнить его, и такой характерный, что он узнал бы ее даже с завязанными глазами, нежно окутал его, и он поцеловал ее дважды – в лоб и в шею.

– Вот так.

Когда он уже лег и погасил свет, она сказала:

– Конрад.

– Тебе нужен платок.

Он почувствовал, как она покачала головой.

– Попить воды. – Он уже был готов подняться, но она его остановила.

– Нет… Конрад, все это началось… с той девушки. Думаю, это я виновата. Больше я не допущу такой глупости. Если хочешь, пусть она будет у тебя. Я ведь в самом деле знаю, что ты ее не любишь.

С ее стороны это был предел великодушия, наградой за которое стал немедленный сон без сновидений.

Часть 4

1927 год

По ее мнению, положение дел между ними менялось неуклонно, но неуловимо с того самого момента, как они поженились. Безусловно, когда они поженились, она присмирела – от любви и более чем легкого испуга: по крайней мере, она, как ей казалось, вверила ему себя искренне и с решимостью отдавать то, что от нее требуется, и честно сказала ему, что больше не чувствует себя несчастной – в сущности, не чувствует вообще ничего.

Она вспомнила, как повторила это «ничего», потому что затруднилась с продолжением.

– Но если, несмотря на это, ты абсолютно уверен, что хочешь… но я ума не приложу, как такое возможно! – вдруг закончила она. Последовала краткая пауза. – Я правда… правда считаю, что ты мне нравишься, – добавила она и почувствовала, как краснеет от неуместности этих слов.

– Хорошо, – ответил он, пристально всматриваясь в нее. – Хорошо.

Во время еще одной короткой паузы она старалась справиться с тем, что считала недопустимым отсутствием у нее чувств.

– Мне жаль, что это такая кроха.

Тут он улыбнулся.

– Весьма доверчивая кроха.

Именно тогда она впервые ждала, что он ее поцелует, но он не стал. Когда она призналась, что боится сказать своим родителям, он не свернул за сушильней хмеля в переулок, ведущий к дому ее семьи, а повел машину прямиком в Лондон.

– Что ты делаешь?

– Похищаю тебя, причем с благородными намерениями. Большинство людей иначе ведут свою жизнь. Тебе больше незачем возвращаться к ним. Отныне ты – моя забота.

Они поженились очень тихо, по особому разрешению.

– Мы ничего не потратим на нашу свадьбу и все – на наш медовый месяц.

– Но мне понадобится одежда!