Элизабет Говард – В перспективе (страница 47)

– Правда? А я и не тревожилась. С какой стати? Где он?

– А-а. Сегодня я тебе не скажу. Если тебе он не понравится, мы найдем другой. Но я его еще не успел обставить.

– Значит, прямо туда мы не вернемся?

– О, нет. Первым делом надо поместить туда тебя, а потом выбрать вещи, которые будут сочетаться с тобой.

– А с тобой они не должны сочетаться?

– Я хамелеон, – отозвался он с мягким сардоническим блеском в глазах. – Выпьем кофе у камина?

Спустя долгое время, после многочасовой непринужденной и оживленной беседы, он поднялся со своей банкетки и объявил:

– Так, ты устала. Завтра еще поговорим.

Она так увлеклась, что по-детски обиделась, будто ее обманули.

– Как ты узнал, что я устала?

Он стоял, глядя на нее сверху вниз с особым выражением нежной отстраненности.

– У тебя на веках стали видны бледно-голубые жилки, вдобавок маленький мускул у тебя вот здесь… – он коснулся пальцами ее лица, – подрагивает. Видишь? Самая удивительная составляющая твоей красоты… о да, – он остановил ее, не давая вставить возражение, – теперь тебе присуща красота, но больше всего меня волнует то, что ты явно будешь становиться все красивее, и так много лет подряд, и я намерен увидеть, как это произойдет.

Она почувствовала, что краснеет, уставившись на него.

– Да? – спросил он немного погодя, увидев, что она не отводит глаз.

– Я… я тоже смотрела на тебя.

Он поднял брови (движением, которое, как она в дальнейшем выяснила, означало беспокойство или замешательство), затем равнодушно спросил:

– Ну и как я выгляжу?

Она смотрела на него со старательной, пытливой серьезностью.

– Ты выглядишь, – произнесла она с расстановкой: ей все еще остро недоставало уверенности в себе, – словно должен выглядеть на любой возраст.

Ночью она проснулась, пытаясь вспомнить лицо мужчины, спящего рядом с ней в темноте, и обнаружила, что не в состоянии собрать это лицо из разрозненных черт… Пожалуй, она могла бы вспомнить его глаза – серо-голубые, почти круглые, порой мгновенно отражающие его мысли, порой прикрытые стеклянной завесой и не выражающие ничего; или крупнобугристую поверхность его лба, наклоненную в ту сторону, где частая поросль его волос изгибалась широкой плавной волной, как во время отлива в бухте. Тонкие каштановые пряди – немного похоже на песню, – но у него создающие любопытное впечатление густоты, как джунгли, растущие неширокой полосой. Или его рот: было что-то мудреное и противоречивое в том, как этот рот выглядел, но она не знала точно, что именно. Ей удавалось вспомнить эти отдельные подробности его лица, но не собрать их в какое-либо цельное выражение – любая совокупность, обнаружила она, неразрывно связана с его голосом; какая-нибудь фраза, которую он произносил, служила ему иллюстрацией, но лишь на тот момент, который ей требовался, чтобы запомнить эту фразу. Она долго лежала без сна, силясь «собрать» его, и сохраняла полную неподвижность, потому что не знала, насколько легко разбудить еще одного человека, находящегося в той же постели…

В Париже они пробыли неделю. Ни один день или вечер не выглядел спланированным, но теперь она чувствовала, что порядок, который они выстраивали вместе, производит впечатление слишком продуманного, чтобы быть чистой случайностью или выбором под влиянием момента. Он всегда предоставлял ей право выбора, и она обнаружила, что ему нравится, когда она что-либо выбирает, однако он предлагал набор возможных вариантов – он выбирал первым, и она полагала, что выбирает он из списка дел, которыми хочется заняться ему самому.

День клонился к вечеру, она сидела одна в серой с белым комнате, где они обычно завтракали и иногда ужинали. Как правило, он привозил ее обратно в квартиру примерно в половине четвертого и сам вновь уходил не меньше чем на пару часов. «Нам ни в коем случае не следует проводить вместе каждый час из двадцати четырех», – сказал он в первый день, и она обнаружила, что ей нравятся эти краткие периоды одиночества. Доминика ушла в полдень и должна была вернуться лишь в начале вечера: она осталась совершенно одна. Могла почитать (она тайком совершенствовала свой школьный французский); могла поглядеть в высокие окна: одно выходило в мощенный булыжником дворик с плетеным стулом консьержки, другое – на верхушки деревьев и высокие узкие дома с голубями и небом: традиционный вид с верхнего этажа, но именно он в дальнейшем стал для нее сугубо парижским. Однако большую часть этого времени она праздно разбирала наслоения новых впечатлений, сравнивая, размышляя, обдумывая, предвкушая… Конрад прочесывает картинную галерею в поисках самых неприметных и заманчивых картин; Конрад пресекает изощренную решимость vendeuse[20] у Уорта[21] одеть ее в беж; Конрад демонстрирует ей блистательную пошлость французских пианистов; филигранные и глубокие познания внутреннего устройства Лувра, имеющиеся у Конрада; страстная, немужская придирчивость Конрада ко всякого рода деталям – к идеальной сбалансированности блюд, к точной форме и оттенку ее туфель, ее сумочек, ее перчаток (покупка перчаток предстояла им завтра); его великолепная щедрость в книжных магазинах (ее любимых): столько всего надо было обдумать, столько всего учесть…

Иногда она засыпала, свернувшись на диване: сейчас ее ум постоянно получал так много пищи для размышлений, что в одиночестве ее смаривал здоровый сон. Ее уже не терзали так остро сердечные муки, которые, как ей когда-то (совсем недавно) казалось, не покинут ее никогда. Вспоминать о них ее не тянуло, но она уже не ловила себя на мысли, что больше не может думать ни о чем другом. С того дня, когда она села в машину с Конрадом, она ни разу не общалась со своими родителями. Это он встретился с ее отцом за городом и с ее матерью в Лондоне и вернулся с этих собеседований загадочный и очень ласковый с ней. Они не возражают против его женитьбы на ней – вот и все, что он сказал, и она парировала, что ей почти двадцать один год. Необоснованные возражения способны оказаться куда более докучливыми, нежели имеющие законную силу, ответил он.

Что ж, они не возражали; ей не хотелось думать о них, тем более что теперь у нее было предостаточно тем для размышлений. Прошла неделя, а ее так и не покинуло ощущение, что она единственная почетная гостья на продолжительной вечеринке: их жизнь была так явно посвящена ее удовольствиям, что она не понимала, как соотносится эта неделя с остальным их супружеством. Ибо, уж конечно, так продолжаться попросту не могло – к примеру, в Лондоне. Он сказал, что будет работать, что он купил им дом – она старательно порылась в памяти в поисках других указаний на то, что казалось ей реальностью их жизни вдвоем, но ничего не нашла. По-видимому, ее дело – заниматься домом. Значит, в Лондоне она будет вносить свой вклад, перестанет быть восхищенной пешкой в этом затейливом, увлекательном, прихотливом замысле, который он готовил для нее. Она задумалась, какую работу он будет выполнять в Лондоне, и тут поняла, что он ни единым словом не обмолвился, чтобы дать ей хоть какое-то представление о своей профессии. Неслыханно, конечно, выйти за кого-то и не знать даже этого. Не просто неслыханно, а прямо-таки нелепо – и то, что он не сказал ей, и то, что она не выяснила такую элементарную подробность. «Милая Тони, – часто говаривала ее мать, – всегда настолько непрактична! Такая растяпа!» Как ей было ненавистно, когда ее звала «Тони», называла непрактичной, милой или растяпой ее мать! Почти с дрожью противоречия она принялась подсчитывать все, что знала о своем муже. Его отец был еще жив. Его мать умерла несколько лет назад. У него был брат, который выступил в роли угрюмого свидетеля при гражданской регистрации брака. Поражала его осведомленность об искусстве, о женской одежде, о винах, парфюмерии, еде. По-французски он говорил (как казалось ей) с неразборчивой беглостью. Следовательно, был обаятельным, идеальным компаньоном для жизни, которую они сейчас вели. Она смутно полагала, что он богат – они явно тратили суммы, которые казались ей невероятными; однако она помнила его слова «я трачу деньги» – недвусмысленное, веское утверждение, которое необязательно означало, что он не ограничен в тратах; более того, в его случае более вероятным было бы то, что он тратил все, что имел, и начинал заново. Но как начинал? Что он делал, чтобы заработать? Внезапно ей вспомнился ее паспорт, где в графе «Род деятельности» значилось «замужняя женщина».

Его паспорт лежал, насколько она знала, на его туалетном столике. Она взяла этот паспорт и помедлила: легкомысленные или зловещие варианты теснились у нее в голове – «агент», «дилетант», «взломщик», «деятель искусства» – на кого он похож? Но она никогда не встречала человека, который выглядел бы как он; по всей вероятности, занимался он делом, о котором она никогда не слышала. Она открыла книжечку. Он уставился на нее с фотографии – нечеткий и скрытный. «Юрист, – прочитала она раз, потом другой: – Юрист». Она закрыла паспорт и медленно вернулась на диван. Юрист! Ну и почему же это кажется настолько невероятным? Он не соответствовал ее представлениям о юристе, но были ли юристы среди ее знакомых? Только дядя, а она по своей юности еще не воспринимала родственника иначе, чем просто родственника. Дядя Саймон выглядел вылитым дядей и по случайному совпадению был юристом. Я слишком мало знаю о жизни, грустно подумала она. Переполнившись этим глубоко личным признанием (из тех, которое она не сделала бы ни при ком), она снова легла, подняв ступни выше головы, приняв позу, про которую Конрад сказал, что она выгодно подчеркивает ее восхитительные щиколотки, и попыталась вообразить жизнь жены юриста. Беда заключалась в том, что они не вели сейчас супружескую жизнь. Она не знала точно, что подразумевается под этим, но преимущественно чувствовала, что Конрад относится к ней не так, как в равной степени ответственному человеку. С этого момента ее мысли понеслись вскачь. Он был добрым, был обаятельным, но она чувствовала себя ребенком или, как в той песне, которую подруги ее матери напевали и насвистывали, размечая теннисный корт или готовя столы для бриджа, – огромной прекрасной куклой. Он умышленно не давал ей взять на себя обязанности, которые она считала полагающимися ей, или хотя бы выяснить толком, в чем эти обязанности заключаются…