Элизабет Говард – В перспективе (страница 46)

– Одежда тебе не понадобится. Мы едем в Париж.

Они пробыли в Париже неделю, и положение уже за это время успело измениться. Теперь, по прошествии семи дней настолько иной жизни, что каждая мыслимая подробность ее была новой, она, как ни удивительно, не ощущала усталости и боялась настолько меньше, что была и благодарна ему, и упоена собой.

Он снял меблированную квартиру вместе с хозяйской прислугой – супружеской парой, которая каждый день являлась готовить, убирать и водить машину (он терпеть не мог водить, обнаружила она, и втайне решила научиться сама). До прибытия в Париж о квартире он ей не говорил, и, неизвестно почему, эта перспектива встревожила ее.

– Думаю, она тебе понравится, – сказал он. – Не следует начинать супружескую жизнь в отелях, если есть возможность этого избежать. Это принуждает к утомительным крайностям личного пространства и толпы. Но нам незачем там оставаться, если тебе там не понравится, – и добавил: – Вижу, ты уже настраиваешься на то, чтобы понравилось.

Слишком нервничая, чтобы ответить, она засмотрелась в окно такси на красивые иностранные улицы города, где раньше она никогда не бывала. Ставни, каштаны, просторная прямизна особого рода – вот что она заметила. Стояла весна, моросил дождь, оттеняя зелень деревьев и разбавляя водянистые серые оттенки каменной кладки домов и тротуаров, пока они не стали просто улицами – колоритом иностранных улиц, думала она. Небо было пятнистым, бело-голубым, а вдали – нежным, грозовым, предвечерне-желтым. Клумбы тюльпанов чопорно поблескивали под дождем; маркизы и зонты были дважды полосатыми – сами по себе и от грязных темных дождевых подтеков. Они переехали через реку по мосту, украшенному, как ей показалось, огромными деталями, отломанными от колоссальной люстры. «Левый берег», – сказал он. Когда они подъехали к нужному дому, дождь прекратился; вечернее солнце выползло и затрепетало на улице, а когда она вышла из такси, в воздухе пахло горячим свежевыпеченным хлебом.

Квартира сразу же привела ее в восторг. В ней царила атмосфера обособленного покоя; мебель (за исключением прелестной девичьей головки Модильяни) была поблекшей и очень простой. Открытый очаг давал ровно столько тепла, сколько требовалось; ваза, как ей показалось, вмещала целую тысячу тюльпанов. «Мне правда нравится!» – воскликнула она: в то время самой себе она все еще казалась гостьей на продолжительном веселом празднике, который он устраивал, и ей не терпелось выразить ему благодарность. Она нерешительно прошла по комнате, всем видом показывая, как ей тут нравится, а потом, заметив, что он наблюдает за ней, остановилась и поправила волосы. И он тотчас сказал:

– Я как раз думал, что тебе стоило бы отрастить волосы.

Она ждала, уже успев усвоить, что необдуманных замечаний насчет ее внешности он не делает.

– Да, – продолжал он, – ухаживать за ними будет труднее, но ты так похорошеешь, что нисколько не будешь против.

– Начну сразу же отращивать их.

– Вот и хорошо. У тебя в запасе полно времени. Итак. Хочешь принять ванну, пока я поищу чего-нибудь выпить? Выйдем куда-нибудь поужинать или останемся дома?

– А чего бы хотел ты?

– Милая моя Антония, у меня уже есть то, чего я хочу. Теперь твоя очередь выяснить собственные предпочтения и отдать им должное. Для этого я тебя сюда и привез.

– Но ты пойми, я же не знаю! Правда не знаю.

– Буду и дальше ронять семена уверенности в твой разум, пока ты во всем не разберешься. Ты предпочла бы поужинать сегодня здесь, а завтра – где-нибудь в городе.

– Ну, в таком случае мне также не повредит ванна.

Но, когда он оставил ее в спальне, она присела на край кровати, глядя на руку, которую будто бы полностью закрывало обручальное кольцо, и задумалась о том, что же она натворила. Казалось, нет никаких причин, по которым после нескольких ужасающе удачно подобранных слов, произнесенных рано этим утром в столь неуместной обстановке, она очутилась в Париже, в какой-то квартире, с человеком, которого едва знала. Рядом с ним ей удавалось крушить в себе угрызения совести, вызванные несоразмерным откликом на его грандиозную уверенность, но в одиночестве на нее накатывал дикий страх. Предположим, к примеру, что он женился на ней просто потому, что не поверил в ее способность принимать его, не отвечая на его любовь. Если в нем таится такое недоверие, тогда все происходящее – просто вопрос времени, ибо что станет с ними, когда он в конце концов убедится без малейшей тени сомнений, что она не любила и не любит его? Но я же говорила ему – снова и снова, думала она, – не может он питать иллюзии, а потом, наверное, я пала жертвой его всеподавляющей решимости. По крайней мере, я постараюсь внести свой вклад, постараюсь делать то, чего хочет он, хоть я и не в состоянии быть такой, как хотелось бы ему. Сделанные выводы к этому времени были ей уже привычны: ее размышления о нем всегда заканчивались касающимися его решениями, столь же отчаянными, сколь и невежественными.

Она не слышала, как он вошел в комнату, к тому же не привыкла к такого рода вторжениям в ее частную жизнь. Он почувствовал это почти сразу же, как только она улыбнулась ему.

– Извини, что купаться еще даже не начинала.

– И что в этом такого? – Он подошел к ней и сел рядом на постель. – Кажется, я знаю, о чем ты думаешь.

– Думать я уже перестала, – поспешила оправдаться она. Он коснулся ее руки.

– Я так рад, что ты в самом деле вышла за меня. После такого проявления доверия я больше ничего от тебя не жду.

– Но это же ты мне доверился, это ты женился на мне вслепую.

Он улыбнулся.

– Не то чтобы вслепую. Не совсем.

– В смысле… я ведь ничего тебе не рассказывала о… ни о чем.

– А-а, – быстро перебил он, – мы ничего не знаем о жизни друг друга.

– Я тебе расскажу, если ты захочешь узнать. И если ты считаешь, что я должна это сделать.

Ненадолго задумавшись, он сказал:

– Вот что я скажу тебе про долг: никакого долга не существует, пока человеку не представлена позитивная альтернатива.

– А мне – нет?

Он обнаружил, что она его не поняла.

– Пока еще нет. Во всяком случае, я не желаю, чтобы ты обременяла себя благими намерениями: они чудовищно ограничивают удовольствие. После ужина мы подумаем, как проведем нашу жизнь здесь. – Он поднялся. – Когда примешь ванну, найдешь на своей постели коробку с тем, что вульгарно и вопиюще неточно называется «чайным платьем». Я подумал, ты могла бы выпить в нем шампанского.

Когда она уже направилась к двери, за которой, как она полагала, находилась ванна, он окликнул ее:

– Антония!

Она обернулась: он прислонился к другой двери, его глаза смотрели пристально и казались бледными.

– Дорогая Антония, еще одно. В мои намерения в настоящее время никоим образом не входит предаваться с тобой любви. Так что и тебе незачем думать или тревожиться об этом.

И, прежде чем она успела осознать, что не в состоянии придумать ответ, он вышел и закрыл дверь.

За ужином он представил ей программу, которая заворожила ее, вероятно, своим разнообразием, и предложил выбрать, чем заняться в первую очередь. Несколько раз услышав от нее уверения, что она понятия не имеет о конкретном художнике или даже виде искусства, или кутюрье, или месте, или блюде, он рассмеялся и просто ответил:

– Я не пытаюсь сделать осведомленным твой разум. Я просто хочу призвать на помощь твои чувства – сколько получится. От тебя требуется только сказать мне, что услышанное вызывает у тебя неприятие или же что ты вообще меня не слушала.

– И тогда ты разочаруешься во мне?

– Господи, да нет же!

– Тебе не нужна хорошо осведомленная жена?

– Я не страдаю болезненной зависимостью от информации. Нет. Я хочу, чтобы ты была осведомлена о своих удовольствиях. Не люблю людей, прочитавших пятнадцать книг автора, которому принадлежат всего три, достойных прочтения.

– Но, если любишь читать, приходится мириться со множеством разочарований.

– Разочарований – безусловно. Но если ты прочитала книгу и разочаровалась, то потому, что в твои намерения входило получить удовольствие. Я хочу только, чтобы твои намерения, касающиеся удовольствий, распространялись как можно шире. И не хочу, чтобы ты пускалась со мной в какое-либо предприятие, втайне убежденная, что оно тебе не понравится, каким бы оно ни было. Когда у тебя возникают подобные чувства, предупреждай меня, и мы откажемся от этой затеи.

Она уточнила:

– Полагаю, речь идет об отдыхе.

Ее воспитывали в совсем иных убеждениях.

– Нет-нет, о нашей жизни. Отдых означает лишь смену развлечений.

– Неужели тебя с детства приучили придавать удовольствиям такое большое значение?

– Нет, – ответил он, – в том, что касается удовольствий, я всем обязан исключительно себе. И денег, – вдруг добавил он. – Мой отец был крупным специалистом по инвестициям в минусы.

– А ты?

– В плюсы, – сказал он. – Но теперь уже нет. Когда мы вернемся, я найду чем заняться. К тому времени, надеюсь, я покончу со спекуляциями.

О себе он говорил с отстраненностью того рода, которая придавала ее отношениям с ним оттенок неправдоподобия. Он увидел, как она вдруг подняла глаза от суфле, и продолжал:

– Не тревожься. Ты вышла за мужчину, который вовсе не намерен проигрывать все до последнего пенни. Я трачу, а не играю. Знаешь, я ведь купил тебе дом.