Элизабет Говард – В перспективе (страница 44)

– А если, допустим, в нашем разговоре выяснится, что их нет?

– Не может же быть, чтобы не было никаких, – уверенно ответила она, – или ты хочешь, чтобы я уехала, или не хочешь.

– А ты? Что насчет твоих потребностей?

– Мне без толку желать того, что тебе не по душе, – сказала она. – Я это только сейчас поняла, но так было всегда.

– Тем не менее должна же ты чего-то хотеть.

– Да. О да. – Она робко хмурилась, пока смотрела в пол, и перестала, едва взглянув на него. – Но, по-моему, у женщин почти всегда есть несколько наборов потребностей.

– Которые не могут быть удовлетворены все до единой. Думаю, незачем приписывать эти душевные состояния одним женщинам. Все мы желаем того, чего не можем иметь.

– Да. Это еще терпимо. Лучше, чем иметь то, чего мы не можем желать.

– И что?

Теперь она смотрела на его в упор: он заметил, как лицо едва уловимо заливается краской до ровной, с выступом, линии роста волос. В комнате вдруг не осталось воздуха, а может, атмосфера в ней стала холодной и затхлой – он невольно поежился и увидел легкий жест ее сочувствия.

– И что? – повторил он, наводя для нее мост через тишину.

– Боюсь, именно этим я становлюсь для тебя. Чем-то таким, что ты имеешь и не можешь желать. Ты понимаешь, о чем я. – И он немедленно утратил уверенность в этом. – Если… если у тебя в самом деле такие чувства, я бы лучше узнала о них сейчас, а потом уехала. Но мне надо знать сейчас. Неуверенности я дольше не выдержу.

– Зачем тебе уезжать?

– Потому что я причиню тебе неописуемую боль, если останусь, – пока она не приведет к чему-нибудь похуже. Видишь ли, я настолько хорошо тебя знаю.

– Значит, ты беспокоишься за меня, даже любишь меня? – спросил он прежде, чем смог сдержаться: сейчас ему не верилось, что она или еще кто-нибудь способен любить его, и она сухо ответила:

– Я же объяснила: кое-что о тебе я знаю, а узнать тебя не так-то просто. О любви я не говорила.

Внезапным, почти резким движением он поднялся со своего места и упал на колени перед ней.

– А по-моему, говорила. – Он взял ее за руку (она была холодна как лед) и задержал в своей. Ему страстно хотелось унизиться перед ней, выплакаться, добиться, чтобы она поняла все худшее, что есть в нем, покончить с этой осадой ее уверенности в его достоинствах, но он продолжал держать ее за руку и молчать.

– И что? – Она пыталась смотреть на него бесстрастно, пыталась высвободить руку. Потом добавила неожиданно надменно: – Я запросто сделаю это прямо сейчас, только скажи.

Он покачал головой; он стал слишком бояться слов, но она продолжала смотреть на него в упор с таким настойчивым вопросом на лице, что ему пришлось ответить:

– Нет. Вот что я сейчас тебе говорю. Не уезжай, даже не думай, Антония!

Ее глаза наполнились слезами. Она протяжно вздохнула, он поднес руку к ее глазам.

– Не надо сейчас плакать.

– Мое имя. Как давно ты его не произносил. Нет, не буду.

– Дорогая моя Антония. Большинство людей ненавидят свои имена.

Он отвел ладони от ее глаз и ласково коснулся ее головы.

– Все решено? Все в порядке?

Происходящее так измотало его, что он хотел подтверждения, что все закончилось. Но она схватилась за его руку, подалась к нему и начала скороговоркой:

– Нет… нет, не все. Есть то, что я должна сперва рассказать тебе, попытаться объяснить… возможно, эти объяснения вызовут у тебя совсем другие чувства.

– А ты уверена, что должна рассказать мне об этом?

– Обязана. Если не расскажу, я никогда себе этого не прощу.

Последнее он перевел на язык, свойственный женщинам, и замер в ожидании.

И она рассказала ему о том, что было в Марселе после его отъезда, и от ее попыток говорить кратко и спокойно эти события приобрели вид иссякшего и нереального мелкого инцидента, правдоподобного лишь потому, что он понял, с каким трудом далось ей это признание; значительного лишь потому, что она вообще сочла необходимым поведать ему об этом. Как странно, думал он, слушая ее, какой-нибудь поэт способен увидеть кого-нибудь на улице, а потом увлечь и одурманить других своим видением, мы же с ней искренне любим, или нам кажется, что любим, и это чувство сразу же становится непередаваемым или умирает от нашей неспособности выразить его.

Сейчас он не чувствовал ревности – на миг задумался, не разрушает ли она прямо сейчас свою любовь, изливая душу Айрис, гасит ее слезами и уверениями в ее бессмертии, и тут боль захлестнула его: он совсем перестал думать и завис, утопая в словах жены. Бедная Антония: какое же это мелочное и непрекращающееся занятие – жалость.

– …В Лондоне, – говорила она. – В Лондоне все это казалось сном – не хорошим и не дурным, просто сном, который кончился слишком рано, как большинство снов, – в смысле еще до наступления финала. А потом Уилфрид, то есть папа, тяжело заболел. Это было расставание: оказалось так легко думать только о нем. Ты работал и… был занят, а папе понадобилось все мое время. Весь этот случай казался просто маловероятной интермедией, разве что, думала я, он вернется в Лондон и может написать или позвонить, но я старалась не углубляться в эти мысли: теперь-то я понимаю, что боялась об этом думать. Должно быть, я сознавала… – Она не договорила. Как же она старалась быть безболезненно откровенной, рассказывала ему обо всем, чего он не желал знать, изо всех сил пыталась ранить себя, а не его.

– Потом Уилфриду стало хуже, я поняла, что он умирает, что знает об этом и не хочет. И вот тут позвонил он. Тогда я и поняла. Несмотря на болезнь Уилфрида, заботы о детях и беспокойство о тебе, это вовсе не кончилось.

– Не кончилось – что?

Она уронила кисти рук, как маленькие балласты, на подлокотники кресла.

– Это всепоглощающее, безудержное желание быть с ним. Не могу описать, как оно меня ужасало. – Ее пальцы сжались, обхватили концы подлокотников. – Я не могла ни пресечь его, ни понять.

– Так ты виделась с ним? – Теперь ему казалось, будто он находит опоры для ее ног или очередную ступеньку лестницы на этом гибельном спуске.

– Да… нет. Я созвонилась с ним и сообщила, что Уилфрид болен, так что мне будет трудно вырваться. И пообещала связаться с ним, когда у меня появится такой шанс. Он сказал… – она нахмурилась, – сказал: «Что ж, только поскорее». Я ничего не объясняла ему, но после нашего разговора стало еще хуже, чем до него. Уехать из города я не могла из-за Уилфрида, и все это время мне достаточно было единственного звонка по телефону, чтобы договориться о встрече. Сделать это было так просто в течение стольких часов и дней – чертовы телефоны! А я даже не подозревала, какой они могут оказаться пыткой… Конрад, я ничего не осознала или уж наверняка не осознавала. Когда удается чудом воспротивиться чему-нибудь, слишком страшно даже радоваться этому – во всяком случае, мне было по-прежнему стыдно, наверное, потому, что я понимала, как хочу, чтобы он снова позвонил, хоть я и велела ему не… – Она вдруг умолкла и прижала ладони ко лбу.

– Дорогая моя, а надо ли тебе это? Сейчас это уже не имеет значения – по крайней мере для меня. Тебе незачем рассказывать мне…

Но она перебила:

– Да-да, я обязана – из-за того, как все закончилось. Неужели это не важно?

Последнее сопровождалось таким заносчивым уколом любопытства, что он ответил:

– Я только хотел сказать, что все это не должно иметь слишком большого значения для тебя.

Но он увидел, что она не поняла. Без еще одной дозы спиртного мне не выдержать, подумал он, и поднялся, чтобы вновь наполнить им стаканы. Когда он наклонился над столом рядом с ней, чтобы налить ей бренди, она накрыла стакан рукой – слишком поздно, и бренди плеснулся ей на пальцы.

– Дорогой, вот вечно ты так – никогда не смотришь. – Она выговорила это так нерешительно, словно устраивала проверку на защищенность, что он растрогался. Беда с отношениями между людьми, думал он, в том, что чертов мяч вечно катится или летит в воздухе и никогда не остается тихо и мирно на попечении одного человека. Он сказал:

– Раньше ты облизывала каждый палец самым очаровательным и жадным образом.

– Я больше не очаровательна.

– Такие заявления делать о себе непозволительно. В наше время за подобную привилегию приходится дорого платить.

Она молчала, и он видел, что она все еще напряжена от нервной решимости. Он снова сел.

– Заканчивай.

– Это случилось только… – Ее голос, обычно такой ровный, звучал сбивчиво. Она начала заново: – Вся суть финала, которую тебе следует знать, – в том, что после долгих дней унизительной нерешительности я договорилась о встрече, чтобы сообщить ему, что все должно быть кончено. Для этого мне надо было с ним увидеться. Я представить себе не могла, как напишу такое, мысль о расставании в телефонном разговоре была невыносима – понимаешь, насчет его я тогда не догадывалась и думала, не знаю, почему, что это будет ему так же неприятно. Я согласилась выпить с ним в каком-то жутком отеле в Эрлс-Корте, где он остановился. Я не могла вообразить его там, но он ждал, точно такой же, как раньше, и вместе с тем чувствовал себя как дома. Меня он встретил так, будто я уходила всего на полчаса. Мы унесли напитки в мрачную комнатушку, где пахло супом и где пришлось втиснуться в плетеные кресла, крашенные золотой краской, и он сказал: «Сколько у тебя есть времени?» Я ответила, что не очень много, потому что не думала, что сумею долго продержаться рядом с ним, не поменяв решения, – даже тогда мне все еще так казалось. «Ну, в таком случае не будем его терять», – сказал он с улыбкой, которая, похоже, не меняется никогда. Тут я ему и объяснила. Но Конрад… – она пылала от безмерного унижения, – вот что я должна тебе сказать: он был нисколько не против! В смысле особого восторга не испытывал и явно не этого ожидал, но в остальном… Увы, в конце он заметил, что… что мы относимся к этому совершенно по-разному, потому что наговорил такого, отчего стало гораздо хуже, и я острее почувствовала себя дурой, такой нелепой; понимаешь, я ведь поддерживала себя мыслью, что совершаю трудный, но правильный поступок – в конечном счете, разумеется, – и все напрасно. Я думала, что невозможно чувствовать себя такой одинокой, что это единственные моменты, когда человек не один… Шок был ужасный – наверное, из-за гордости, и я, расставшись с ним, бродила несколько часов подряд, пытаясь прийти в равновесие, справиться с тем, что чувствую себя дурой, но не без причины, – и не смогла. Меня мучили горечь и стыд, будто я повела себя, как какая-нибудь молоденькая идиотка, и ведь он не виноват, понимаешь, и я, разумеется, это осознала, он был предельно откровенным, а я просто вела себя как истеричная дура.