Элизабет Говард – В перспективе (страница 43)

– Как же трудно тебе было признаться.

Последовало краткое молчание. Она все еще была ошеломлена, все еще собиралась с духом; потом сказала:

– А я и не догадывалась о ней.

– О чем ты не догадывалась?

– О том, что ты любишь ее. – Потом она добавила, словно самой себе: – О том, что ты не любишь меня. Ты – не – любишь – меня. – Последнее она выговорила медленно, словно училась чему-то новому, немыслимо трудному.

– Ты ошибаешься! – воскликнул он. – Ты не понимаешь… это не причина, ты должна знать, что я тебя люблю.

– Ты только что сказал мне, что любишь ее. Ты только что мне это сказал. Нельзя любить двоих. – Она очень грустно продолжала: – Наверное, ты только думал, что любишь. – Она прокашлялась. – Странно, правда? Сегодня, когда ты только начал объяснять мне, я понятия не имела, думала, ты скажешь, что нам нельзя проводить столько времени вместе, что я превращаюсь в собственницу и должна довольствоваться гораздо меньшей долей тебя, и мне хотелось остановить тебя, пока ты не начал, сказать, что я так тебя люблю, что готова довольствоваться самой малостью, видеть тебя раз в неделю, даже раз в месяц, если так тебе будет легче… – Она осеклась, как будто вдруг осознала, насколько тщетны теперь любые слова.

– Ты же понимаешь, ничего хорошего из этого не вышло бы, ни для одного из нас. Так просто не получится, я точно знаю. Получается лишь в том случае, когда люди не любят друг друга. Ты же видишь, я-то тебя люблю.

Но она с внезапной страстной горечью выкрикнула: «Ты не можешь!» – и он, глядя, как она вскакивает с дивана и направляется к окну, уже понимал: она никогда в это не поверит – как и Айрис, но по другим причинам, сочтет невозможным поверить. Даже пытаться больше не буду заставить ее понять, думал он, разве что подойду к окну, чтобы утешить ее: для нее все продлится дольше, если она поймет, что я ее люблю.

Она застыла спиной к нему. Потом спросила:

– Зачем ты это сделал? Ты наверняка знал, как все будет. Зачем тогда сделал? Теперь, когда я знаю, я бы ни за что… – Ее голос, доносившийся словно откуда-то издалека, угасал, пока она не повернулась лицом к нему и не спросила, словно пораженная новой страшной мыслью: – Неужели она… значит, вот что она чувствовала… все это время?

Он поднялся.

– Что она чувствовала, я не знаю.

– Конечно, люди же разные. – Она встретилась с ним взглядом и вежливо улыбнулась; кажется, она ждала, когда все закончится, но он стоял, не в силах сдвинуться с места, смотрел на нее так, будто не видел никогда, и любил в ту минуту, словно не существовал, изнывал от желания дотянуться до нее и понимал, что не сможет. Теперь она недосягаема, думал он, и это последнее, чем я стану для нее, пока не превращусь в неловкое мучительное воспоминание, Господи, поскорее бы.

– Понимаешь, я ведь тебя не знала. Не распознала тебя вовремя. В этом наша беда.

Она передернулась и отступила от него.

– Пожалуй, я лучше пойду сейчас.

Она уставилась в пол между ними.

– Надеюсь, для тебя это хорошо – в смысле, с ней. – Она попыталась взглянуть на него, но не смогла. – Да, пожалуй, лучше тебе уйти. Сейчас, – слабо добавила она, и он понял, что ее силы на исходе. Не сказав ни слова, он быстро прошагал через комнату и захлопнул дверь, не оглянувшись. Со стуком закрывшейся двери первая волна отчаяния из-за нее окатила его с такой яростью, что прошло несколько секунд, а он все еще стоял, прислонившись к двери, и проводил по глазам ладонью раз, другой, в попытке увидеть лестницу.

Едва сумев рассмотреть, где начинаются ступени, но еще до того, как стал отчетливо различать их, он ушел.

Хороший способ разделаться по-плохому, думал он, пока такси одолевало узкий крутой подъем к его дому. Часто говорят, дома – как в раю. Однажды он знал семью, у которой был цветной дворецкий по имени Петр.

Он прошел по дорожке мимо чудовищно разросшихся мальв и вставил ключ в замок, отметив, как вокруг медных накладок на двери выцвела краска. Чистишь одно – пачкаешь другое. Несколько банальностей на тему компенсации вертелось у него в голове, пока он открывал дверь, преуспев с третьей попытки. Он взял со столика каталог «Сотбис», письмо от одного из его банков, пару счетов; поглядел на них и положил обратно. Каталоги в самом деле несколько успокаивают, думал он, – они направляют мысли по руслу прихотливого приобретательства, отвлекают их от всего прочего, однако ничего прочего и нет – кажется, его извлекли болезненным образом, и я вполне обхожусь без него. Он ударился локтем о перила и отшатнулся скорее по привычке, чем от боли. Я совершенно бессердечен, как сказали бы люди. Он открыл дверь гостиной.

Мебель, которая, похоже, вращалась, а может, плавала по комнате, поскольку при движении не издавала звуков, вернулась на свои места, едва он вошел, встала так, как он и ожидал, с промятыми подушками по углам, придающими дивану вид толстяка, подмигивающего с неожиданно понятливой фамильярностью, и все вещи, казалось, прижались спинами к стене, чтобы ничего не скрывать. Ибо ее там не было. Он вспомнил реплику из какой-то пьесы Кауарда про мужа или жену: «О нет, она не умерла: она наверху». Это не означало, разумеется, что если она не наверху, тогда наверняка мертва. На диване, глумливо ухмылявшемся ему – его гримаса была слишком продолжительной, чтобы сойти за подмигивание, – сейчас ее не было. Она спала на нем, плакала на нем, читала, болтала и валялась на нем, но теперь оставила его одного. Варианты расстановки мебели в своих гостиных, на которые способны женщины, заурядны, думал он, – это демонстрация одних лишь примитивных и наиболее традиционных представлений о социальном взаимодействии. Существует бесчисленное множество возможностей, подразумевающих, по его мнению, что ничему незачем оставаться в точности таким, как прежде. Вещи всегда в состоянии претерпеть изменение – альтернатива же, с ее унылой жесткой специфичностью, только и ждет удобного случая, чтобы располовинить удовольствие, вдвое уменьшить любой опыт, как ему казалось, кроме боли. Невозможно находиться в двух местах одновременно, и он перетащил диван на второе из возможных мест в комнате. Эти усилия вызвали у него странную одышку. Он снял пальто. Целуя ее в последний раз, он не заметил, что целует ее, и не понял, что это был последний раз…

Она явилась спустя некоторое время после того, как он закончил (он не знал, сколько времени это заняло). Послышался шум машины, и, хотя сознательно он не связал эти звуки с ней, предчувствие завладело рассеянной бесчувственностью, в которую он погрузился. Он допил свой стакан, взял книгу и устоял перед бешеным порывом взглянуть в зеркало и убедиться, что он жив и узнаваем. Услышав стук входной двери, он вспомнил, что по лестнице она поднимается бесшумно. Она может войти в комнату, увидеть его… «Конрад! В чем дело?» Она тоже может вот так и сказать.

– Конрад! Ты все переставил! – Но смотрела она не на мебель. – О, как же я рада, что ты здесь.

– Тебе нравится?

– Даже не знаю. – Она бросила по сторонам взбудораженный взгляд. – Зачем ты это сделал?

– Подумал, что пришло время перемен.

Она нервозно повторила:

– Перемен?.. О, бедный Сикерт![17] Никто его и не увидит, если заодно не сменить освещение.

– Завтра сменю. – Он как раз размышлял, чем заняться завтра.

– Что пьешь?

Он взглянул на свой стакан.

– Не помню. Хочешь того же, что было в нем?

– Да, будь любезен. Куда-нибудь собираешься?

– Нет. А что?

– С виду ужасно похоже, что ты на что-то настроился. – Она протянула руку за стаканом, и он невольно заметил, как сильно она нервничает: ее пальцы, не касающиеся друг друга, дрожали; будь она спокойна, она осмотрела бы комнату, будь довольна, подошла бы ближе к нему, но довольна она не бывала уже некоторое время и на комнату едва взглянула. Он улыбнулся (ощущение было необычным, но он решил, что это улыбка) и спросил:

– Чем занималась?

– Побывала в Севеноксе.

– А-а. – Проявлять интерес к делам ближнего – это важно. – Хорошо съездила?

– В Севенокс я не собиралась. Но доехала только до него. А собиралась в Тентерден.

– Чтобы побыть с детьми?

– Чтобы уехать от тебя.

Что-то у него в мозгу громко вскрикнуло – всего один раз и тут же смолкло, как убитое. Внезапный резкий звук стал таким потрясением, что лишил его дара речи. Он пронзил ее взглядом, будто думал, что и она тоже это слышала; она чуть сдвинулась вперед в своем кресле, но ее лицо хранило все то же выражение напряженной, призванной в последнюю минуту отваги, как перед криком. «Какие у вас чудесные голубые глаза, Эрнест. Совершенно, совершенно голубые»[18].

– Что ты сказал?

– Ничего. – Он сменил позу. – Покурим?

– Мне казалось, мы не курили.

– Так и есть. Поэтому надо покурить сейчас.

– Хорошо.

– Я собиралась за город, чтобы оказаться подальше, надеялась, что, если какое-то время не буду видеться с тобой, что-нибудь изменится к лучшему, – ты понимаешь, о чем я, надеялась, что мы станем… удобнее друг для друга. А когда выехала (я решила ехать после ужина), то поняла, что мой отъезд ровным счетом ничего не изменит. Как видишь, мне осталось только вернуться к тому же положению. – Она подождала немного, но он молчал. – Как будто никаких планов на будущее нет. Мне казалось, может, если мы поговорим, то поймем, есть ли они… или нет.