Элизабет Говард – В перспективе (страница 35)

– Чего ты не понимаешь?

– Я собиралась спросить, любишь ли ты меня.

– И выбрала самый неподходящий момент. – Он поднялся и направился к окну. – Ступай одеваться.

Он услышал шорох халата, который она волочила по полу за собой, потом тихо и подавленно закрылась дверь.

В такси, когда его вожделение угасло, он произнес:

– Конечно, я люблю тебя.

Наверху в их ресторане они оказались одни, он выбрал им ужин и дал ей водки.

– Я никогда ее не пробовала. – Она выпила и сказала: – Как раз то, что прямо сейчас надо.

– Так что же? – Его начинало захватывать любопытство, доходящее до тревожного предчувствия.

– Я про мое будущее.

– Да?

– Понимаешь, благодаря тебе я отчетливо поняла одно.

Он молчал.

– Ты заставил меня осознать, – ровным тоном повторила она, – что мои попытки рисовать не имеют смысла. – Она смотрела на свой пустой стакан, вертела его в руках.

– Ты в этом уверена?

– Уверена. Вернее, в настоящий момент я не настроена. – Ее голос стал чуть менее ровным, и она избавилась от этой нерешительности легким смешком. – Надеюсь, скоро это пройдет.

– Художником можно и не быть, есть же множество возможностей заниматься декором.

Она оставила в покое свой стакан.

– Мне так не кажется. Или живопись, или я.

– Дизайн, реклама и так далее, – настаивал он.

– О да: одежда, ткани, обои. До всего этого мне нет дела. Так что во всех моих попытках нет никакого смысла.

– Чем же ты тогда займешься?

Она повернулась к нему: узор линий у нее на лбу отличался затейливостью.

– А вот этого я не знаю. Чем я могла бы заняться?

Ненадолго воцарилась тишина, оба задумались, потом она продолжала:

– Я никогда не пыталась представить себе, что не смогу рисовать. Годами мне твердили: вот закончу учебу, тогда смогу уехать в Лондон и поступить в художественную школу, и конечно, я всегда хотела этого. Но мне казалось, что до этого еще так далеко, что дальше в будущее я не заглядывала. Глупо с моей стороны. Все сложилось совсем не так, как мне представлялось.

– Почему бы тебе не попробовать порисовать еще?

– Я не могу позволить моим родным платить за учебу, которая, как мне известно, бесполезна. Ты ведь знаешь, что Тонкс говорил ученикам о вязании. Ну и вот, по-моему, лучше бы мне научиться машинописи или чему-нибудь в этом роде. – Она улыбнулась ему растерянно и бессмысленно и принялась за копченую форель.

– Хорошо: теперь, когда я об этом знаю, я подумаю.

Она перевела на него взгляд. Его лицо стало замкнутым, совершенно непроницаемым. Она думала, что он сразу предложит целый список возможностей, и внутренне съежилась, столкнувшись с тем, что сочла с его стороны умалением проблемы.

– Тебе нужно еще соуса с хреном, – сказал он.

В конце концов, это же мое будущее, думала она, наблюдая, как он умело препарирует рыбу. Эти мысли не покидали ее до конца ужина, и она задавала ему незначительные, но опасные вопросы – почему они больше не ходят в оперу и почему он не предупредил ее, что сегодня вечером свободен.

Потом они шли медленно, пока прогулка не сблизила их. Горячие пыльные улицы пахли кониной, чесноком и дешевым растительным маслом, были кое-где посыпаны вялыми, суетливо взлетающими листьями; уставлены по краям автомобилями театралов, а по углам украшены женщинами в тонких чулках из черного шелка и грязно-белых босоножках на шпильках, со стрижками под Джинджер Роджерс или с волосами, перевязанными лентами из обвисшего белого шифона. Небо над ними, отражающее неоновые огни, приобрело оттенок шкурки черного винограда. Благородного вида бродяга устраивался на ночь на скамейке возле церкви Святого Эгидия в Полях. Его шевелюра и борода свисали почти до пояса роскошным каскадом локонов, имевших слабый зеленоватый оттенок некачественной черной краски. На нем были шляпа-котелок и два пальто, к лацкану верхнего приколота бумажная гвоздика. Он снял ботинки, и ногти на пальцах его ног – невероятно длинные – блеснули, как черные птичьи когти. Он жевал сдобную булочку, нестерпимо белевшую на фоне его бороды. Заметив их взгляды, он учтиво и сардонически улыбнулся и по-звериному точным движением плеч повернулся к ним спиной.

– Ему не понравилось, что мы на него смотрим?

– Не думаю. Я как раз прикидывал, сколько мужчин и женщин по статистике ведут такую жизнь.

– Я бы ее возненавидела, – начала она, и он перебил со вспышкой раздражения:

– О, ты бы наверняка. Такая жизнь слишком независима для большинства женщин.

– И тебе она тоже не понравилась бы.

Не отвечая, он свистнул такси и подумал: женщины во всем видят личное. Они все применяют к себе или к своим близким, к широким обобщениям они не способны. Отголоски слов, сказанных ею в ресторане о живописи и ее будущем, еще блуждали у него в голове, слепо тыкались в любые уязвимые и неизведанные места, подстегивали его недовольство ею и острую злость на себя за то, что он в своем возрасте так досадно влип. В машине она сидела с несчастным видом, соответствуя его настроению, сложив руки на коленях и слегка нагнув голову, ждала, когда он заговорит или хотя бы рассердится вслух (ибо его гнев наполнял машину и вызывал удушье).

Когда они подъехали к ее дому, она выскользнула со своего места за дверь, как ребенок, подражающей ящерице. Он остался.

– Скажи ему, пусть едет на Кэмпден-Хилл-сквер.

– Будьте добры, на Кэмпден-Хилл-сквер.

Не взглянув на него, она зашагала к двери дома еще до того, как такси тронулось с места.

Он пытался свыкнуться со своим гневом, он хотел ранить ее, и у него это получилось: насколько успешно, гадал он; расплакалась ли она, взбежала ли по лестнице и забилась в какой-нибудь темный угол, чтобы выплакаться? Или разозлилась и застыла, озаренная слепящей вспышкой, пылая и дрожа от ярости? Или, возможно, ни то и ни другое; может, она просто ждала от него продолжения или устала и заскучала. К чертям эмоции, они мешают любому размеренному существованию; впоследствии они гроша ломаного не стоят и вызывают по-детски избыточное предвкушение. Через минуту он понял, что остановит такси, но в экстазе саморазрушения позволил ему ехать дальше, а тем временем насмехался над собой за поступок, который, как ему было известно, собирался совершить. Нет, сентиментального примирения, как в каком-нибудь кино, не будет. Она хотела поговорить о своем будущем – ладно, они поговорят о нем, и ей придется как следует уяснить, насколько она в ответе за себя – такое оружие, как слезы или секс, допустимо лишь в единственных пределах, физических, и, если выяснится, что ее сердце необходимо слегка обтесать, чтобы в будущем она соответствовала принятым стандартам и была любима, сегодняшний вечер для этого самое подходящее время. Эта жестокая философия, которая должна была в дальнейшем пойти только на пользу ей, имела одно преимущество – соответствовала его немедленной потребности критиковать и уничижать. Он остановил такси. Кто-нибудь всю жизнь может потратить, думал он, подбирая серебро, которое не досталось ему, проявляющему доброту ко множеству разных людей, чтобы в дальнейшем это пошло им только на пользу. Более надежной помехи для доброты и вообразить нельзя.

У нее в окне горел свет. Он позвонил в дверь и долгое, показавшееся ему чрезмерным, время ждал, пока она не открыла. Ее волосы были в беспорядке, но она не успела раздеться и смотрела на него странным пустым взглядом.

– Можно мне войти и поговорить с тобой?

Она посторонилась, пропуская его, закрыла дверь и последовала за ним вверх по неопрятной лестнице, у которой во всем доме не нашлось хозяина.

Плита в студии была растоплена, в воздухе витал мертвенный запах сгоревшей бумаги.

– Что ты жгла?

– Бумагу, – ответила она, и ее голос был таким же безучастным, как выражение ее лица. Он увидел пустую папку для рисования, открытую на полу рядом с плитой.

– Дорогая моя, неужели ты сожгла все свои рисунки в такой поздний час?

Она шагнула к плите и закрыла ее.

– Вряд ли я управлюсь со всеми за сегодня – это занимает больше времени, чем я думала.

Он сел.

– Что ж, должен признать, с твоей стороны это чрезвычайно драматичный поступок.

Она не ответила. С минуту он смотрел, как она ходит по комнате, потом произнес:

– Полагаю, то, что ты их жжешь, – исключительно моя вина?

Она стояла на коленях перед плитой, развязывая очередную папку. Услышав его, слегка вспыхнула:

– Ты не виноват в том, что у меня нет способностей к рисованию.

Рисунки приходилось рвать, прежде чем отправить их в огонь.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Вряд ли ты могла бы придумать что-нибудь еще более агрессивно-деструктивное.

– Я понятия не имела, что ты вернешься. – Она не просматривала рисунки перед тем, как разорвать их. В ней чувствовалось что-то жесткое и неуловимое, с чем раньше он никогда не сталкивался. Она старше, чем я когда-либо воспринимал ее, подумал он, хотя ее головка – по-прежнему головка древнего и юного ангела.

– Но ты не преминула бы рассказать мне обо всем позднее.

Она обернулась и честно ответила:

– Может быть. Не знаю. Ты об этом хотел поговорить?