Элизабет Говард – В перспективе (страница 37)

Атмосфера надвигающегося кризиса окутывала его так плотно, что от нее не удалось избавиться ни в офисе, ни во время прогулки по улицам, ни даже в клубе. И конечно, сильнее всего она сгущалась в доме на Кэмпден-Хилл-сквер. Там он ощущал тяжесть борьбы со смертью, примером которой служил его тесть и которая, как ему казалось, повторялась в его отношениях с женой. Он был не в состоянии сделать шаг ей навстречу: к таким усилиям в общении с ней он не привык, так как долгие годы она подходила к нему и радовалась, найдя его в конце своего пути; но теперь она стала далекой, и он знал только, что она не в себе: сердцем и разумом она полностью отделилась от него, ее внимание исчерпывалось машинальным следованием заведенному порядку. Порой он думал, что она, похоже, почти рада выпроводить его из дома…

Ситуации с Имоджен была присуща более явная неопределенность. Она перестала ходить в свою художественную школу, и, хотя никаких альтернатив не обсуждала, ему казалось, что она смутно и, возможно, неосознанно зависит от него. С того вечера, когда она так просто спросила, может ли выйти за него замуж, он прилагал старания, чтобы перевести свою эмоциональную ответственность за нее на практические рельсы. Он пытался быть авторитетным и добрым, наблюдал, как она принимает то, что он готов отдать, и отказывался в свою очередь принимать что-либо от нее, пока не расценивал ее дар либо как общее место, либо как потакание ее щедрости. Она была несчастна, он видел это и сразу же направлял ее несчастье; навязал ей конфликт альтернативных карьер, с изнуряющим воодушевлением обсуждал ее будущее, оберегал ее сердце и окружал собственное уродливыми неувядающими предосторожностями, сохраняющими постоянство баланса между ними; так что она плакала в одиночестве, он одиноко погружался в мысли, а их любовь лежала нетронутая, сохранившаяся, но замерзшая намертво.

В одиночестве он исследовал и анализировал, отметал сначала одно оправдание за другим, затем все хоть сколько-нибудь похожее на оправдание, составлял вместе отдельные фрагменты своих умозаключений, выяснял, что они не подходят друг к другу, и снова разбирал их на части. Он пытался воспринимать жену сентиментально привязанной к ее подопечным, детям и отцу, движимой утомительным и всепоглощающим материнским инстинктом и зависящей от него лишь с точки зрения окружения, где она могла найти применение этому инстинкту. В Имоджен он старался видеть влюбленного без памяти подростка, нерешительную молодую потаскушку, неопытную интриганку, совершившую акт разрушения. Достаточно было ему очутиться вместе с одной из них, как эти упрощающие фантазии выливались в водоворот тревоги и неведения – хуже того, две женщины растворялись одна в другой, до тех пор пока не становились озадачивающе неразделимым составным образом у него в голове.

В те дни он работал как проклятый. Спустя долгое время ему вспомнилось, как он распекал молодого офисного сотрудника за путаницу в голове. «В тот момент у меня от нерешительности голова раскалывалась пополам, сэр». (Он говорил это чуть ли не со слезами на глазах – так отчаянно он цеплялся за свою работу.) «Этого больше не повторится, сэр». Бедняга, подумал Конрад настолько несвойственным ему образом, что невольно произнес:

– В нерешительности нет ничего зазорного, Блэкберн. Но не позволяйте своему правому полушарию узнать, что творит левое.

– Да, сэр.

– Ну, хорошо, Блэкберн.

И мальчишка ушел, а его спасение осталось для него такой же тайной, какой была и путаница.

В тот вечер он, поддавшись порыву восхищения женой, отправился в больницу Святой Марии, чтобы отвезти ее домой и хотя бы убедиться, что она не забывает питаться. Ее здесь нет, сказали ему, она покинула больницу в половине шестого и вернется ли, им неизвестно. Мистер Воган был устроен вполне удобно. Он вышел через частное крыло, пропитанное запахами эфира, мастики для полов и гвоздики, которые рифмовались с крахмальным шорохом ночных сиделок, спускавшихся к первой за их сутки трапезе; постоял на унылой тропинке, не ведущей никуда, кроме как опять к больнице, и направился домой. Но ее не было и там. Она ушла, неизвестно зачем повторила Дороти. В своем клубе он поужинал в одиночестве, выпил портвейна с одним из самых давних своих недругов и вернулся домой бесцельно блуждать по комнатам.

Она явилась в одиннадцать, вошла в спальню, будто не ожидала застать его там, потому что замерла в дверях на миг, прежде чем прошагать через всю комнату к своему туалетному столику.

– Я ненадолго. Мне надо обратно.

– Обратно? – Он безжалостно смотрел на нее, пока под натиском его взгляда ей не пришлось поднять глаза. Он приподнялся на постели. – Судя по виду, у тебя жар, – заметил он. Он не простил ей скандал из-за Имоджен, разыгравшийся перед отъездом во Францию.

Она вспыхнула, отвела глаза, коротким нервным жестом прошлась ладонью по волосам и ответила:

– Да? Просто устала.

– По-моему, ты совершенно выбилась из сил. – В тот момент он ненавидел ее за то, что она обманывала его, да еще так мерзко – она же практически вынудила его посочувствовать ее отцу, – за выбор настолько неопровержимого алиби. Стоя спиной к нему, она искала что-то в ящике комода, и он, признавая, что в нем взыграли убийственные инстинкты, осознал, какими глубокими и, по его мнению, непоколебимыми были его чувства к ней. До сих пор он никогда не ставил под сомнение свое восхищение ее характером; не считал ее ни бесчестной, ни глупой, ни равнодушной; смелостью в проявлении эмоций она обладала большей, чем, по его мнению, можно было ожидать от женщины. Теперь же вся эта конструкция ссыпалась, как оползень по склону горы, меняя лицо его представлений с пугающим и внезапным безразличием. В жуткой и полной тишине, какой и сопровождается сход таких лавин, он спросил:

– Тебя не будет всю ночь?

– Не знаю. Может, всего час.

– Не проще ли было бы сперва позвонить в больницу и узнать, как он там?

– Как он там, я знаю гораздо лучше, чем мне скажут.

– Вздор. Нет смысла так метаться без определенной цели. Он был устроен довольно удобно, когда я уходил.

– Ты уходил? Когда ты там побывал?

Она заправляла шарф под воротник рубашки, но теперь обернулась, и вместе с отражением в зеркале он видел ее утроенной.

– Раньше, – после паузы ответил он, почти упиваясь незамысловатостью своей ненависти.

– Наверное, я ходила ужинать, – пробормотала она; казалось, она смутилась – почувствовала неладное и побоялась выяснять подробности. Нетерпеливо подергав шарф, она принялась завязывать его бантом. – При тебе с ним все было в порядке? Ты его видел?

– Поверил им на слово. Должно быть, ужин получился роскошным, если он только что закончился.

Он по-прежнему наблюдал за ней: видел, как ее глаза вдруг затуманились – или страхом, или болью. Потом она сдержанно ответила:

– Я ужинала… даже не помню когда. Потом прошлась. И бродила несколько часов.

Он отложил книгу и встал.

– Больше я в эту игру не играю. Ты поняла? Я сейчас же выхожу из нее. А ты поступай как знаешь, и мне будет уже все равно, по душе мне твои поступки или нет. Твоей изобретательности хватило лишь на то, чтобы нагрузить меня никчемным чувством вины… – Бог весть что еще он мог бы наговорить, но зазвонил телефон, и она метнулась вон из ледяного молчания, чтобы ответить. Разговор был коротким, марево ярости не успело рассеяться, он не знал, что еще сказать, и обнаружил, что не в состоянии даже видеть ее, пока она не произнесла:

– Мне надо уехать сейчас же. Конрад, ты слышишь? Мне надо уехать.

Она вгляделась в него с какой-то настойчивой мукой и выбежала из комнаты, подняв ветер, который принялся листать страницы его открытой книги.

Наблюдая, как страницы замедляют движение и останавливаются, он не чувствовал ничего, кроме тошнотворного изумления.

– В чем дело? Пожалуйста, расскажи мне.

– К тебе это не имеет никакого отношения.

Имоджен рассмеялась, а он спросил:

– Что такое?

– Никогда не думала, что можно вот так произнести «к тебе это не имеет никакого отношения». Мне казалось, это всегда говорят сердито.

– Неужели ты всегда думаешь одно и то же об одном и том же? – раздраженно спросил он, и она робко отозвалась:

– Наверное, – потом добавила: – А это поможет мне узнать, в чем дело?

– Мой тесть был тяжело болен. Прошлой ночью я наговорил моей жене непростительных слов, и в самый разгар позвонил телефон, она бросилась к отцу и успела как раз вовремя, чтобы увидеть, как он умер.

– И что же?

– Это все.

– А-а. Разумеется, раньше я понятия не имела, в чем дело.

– Конечно, не имела. Беда в том, что и я тоже.

– Ты ведь должен понимать, любишь ее или нет.

– Я не женщина, так что в таких вещах я не разбираюсь. Влечение сменяется ответственностью: одним мужчинам нравится одно, другим – другое, вот и все.

– Неужели ты не воспринимаешь это ни в каком другом виде?

– Бывали секунды, когда я воспринимал это в другом виде, неопределенном.

– А что нравится тебе – влечение или ответственность?

– И то и другое при условии, что я могу регулировать их соотношение.

– Но ты же к ней привязан, – настаивала она.

– Безусловно. Она моя жена.

– Она несчастна?

– Уж не воображаешь ли ты, что быть замужем за мной весело?

Она отвернулась.

– Я вообще ничего не воображаю.