Элизабет Говард – В перспективе (страница 39)

Он поднялся и осторожно объяснил, как намерен поступить, но, когда нагнулся за ней, она сопротивлялась со слабым исступлением до тех пор, пока не оказалась у него на руках, и все время, пока он нес ее наверх, горько рыдала.

Положив ее на постель и закрыв дверь, он некоторое время смотрел на нее, потом сходил в их ванную за барбамилом, а когда вернулся с капсулами и стаканом воды, она лежала в той же позе, в какой он оставил ее, вытянув сжатые в кулаки руки по бокам, и плакала, но уже тише. Он предложил ей капсулы, она дважды нахмурилась и покачала головой; помог ей сесть и велел принять лекарство, и она с глубоким вздохом подчинилась.

Пока она пила, ей удалось отчасти взять себя в руки, и она попросила платок. Он принес его и услышал: «Прошу, не расспрашивай меня, не говори со мной». Он покачал головой, отдал ей платок и начал ее раздевать. Нашел ее ночную рубашку, надел ее через голову и начал выбирать шпильки из волос, пока не распустил их. Отводя волосы от лица – причем она казалась гораздо спокойнее, – он подумал, что теперь она ощущает такую потребность и поцеловал ее в лоб, но она с негромким скорбным возгласом увернулась. Лучше довериться лекарству и дать ей опомниться, подумал он; горькие звуки смолкли; но что я или кто-нибудь другой сделал ей? Никогда не видел ее настолько сломленной, это не укладывается ни в какие рамки всего, что я о ней знаю. Истерика… но ведь чтобы досконально уяснить причины чьей-нибудь истерики, надо быть истеричным самому. Он продолжал размеренно гладить ее по голове. Чувствовалось, что она скоро уснет: она притихла и закрыла глаза. Но, едва он потянулся, чтобы погасить лампу, она прошептала:

– Конрад… при мне нет часов.

– А тебе они нужны?

Она кивнула.

– Они внизу?

После паузы она с расстановкой выговорила:

– Я оставила их в камине. Так возненавидела время.

Он нашел часы в углу камина, куда она, должно быть, швырнула их, потому что стекло разбилось, прелестная эмаль на задней крышке потрескалась. Он вынул осколки стекла и принес часы ей.

– Сломались?

– Они не ходят, но ты лучше надень их. – Он застегнул цепочку у нее на шее, и, когда после бесконечно признательного и спокойного взгляда, обращенного на него, ее глаза закрылись, словно тяжелые книги, добавил: – Не думаю, что они непоправимо сломаны. Во всяком случае, я постараюсь починить их.

– Ты уж постарайся, – удовлетворенно пробормотала она.

– Да, – ответил он, – я постараюсь.

– В чем дело?

– Ни в чем. – Она продолжала старательно поправлять принесенные им цветы, изображая неестественное усердие и сосредоточенность.

– Отвечать так, моя дражайшая Имоджен, – значит просто тянуть время.

Она взглянула на него поверх роз строптиво и враждебно.

– Я часто слышу это от тебя.

– А ты не прекращаешь расспросы, потому что в самом деле хочешь знать.

Она вытянула розу из вазы и сломала стебель.

– Тебе и без лишних слов должно быть ясно.

– Все из-за того, что я не могу остаться на ужин? – Он знал, что в этом дело, но слишком устал, чтобы спорить.

– Из-за того, что ты не останешься. Нет, даже не так: потому что ты не хочешь остаться. Ты говоришь, что, если останешься, твоей жене будет одиноко, а если не останешься, будет одиноко мне.

– Тебе придется с этим смириться. Я предупредил тебя по телефону еще утром.

– Помню. Я и мирюсь… стараюсь смириться, – поправилась она, – но не возражать не могу.

– Это же всего один вечер, и потом, сейчас я здесь.

– В смысле я так мало вижу тебя, что должна извлекать из этой малости всю пользу?

Сколько же это будет продолжаться, думал он; все, что мы говорим, точнее, я говорю кому-нибудь из них; вереницы слов, дни, недели… той или этой…

Она смела обломки стеблей со стола в корзину для бумаг.

– Склонив колена, славить Бога, злодеевой любовью пресыщаясь? – Она пыталась подыграть ему и невесело улыбалась.

– Откуда ты это взяла?

– Из «Укрощения строптивой» и из собственной головы.

– Вот оно что! Значит, ты строптивица, а я – злодей?

– Бедный Конрад. У тебя ужасно усталый вид. – Она убежала за стаканами. Как же мало женщин, способных грациозно бегать по комнатам, подумал он. Если повезет, через минуту все у нас наладится.

Она принесла ему выпить, подтащила поближе свою желтую подушку, и они сидели в отрешенном, но дружеском молчании, пока она не сказала:

– Пожалуй, на самом деле я хотела сказать, что ты пытаешься не быть злодеем, а я – не быть строптивой. – И она, озабоченно взглянув на него, добавила: – Извини, если у меня не выходит.

Он обезоруженно рассмеялся и поцеловал ее, и она обвив его руками за шею, прильнула к нему, не говоря ни слова и не ответив на поцелуй.

– Если ты так настроена, мне надо куда-нибудь девать свой стакан.

Но она снова ускользнула от него на пол и торопливо спросила:

– Долго так будет?

– Наша влюбленность?

– Нет, твое волнение за нее. Она очень несчастна из-за отца?

– Очень, и не только из-за отца.

– Долго так будет? – повторила она.

– Не знаю, милая. Когда буду знать – скажу.

Она посидела минуту молча, перебирая бахрому подушки, он почувствовал, что она силится сдержаться, и понял, что не сможет, задолго до того как она воскликнула:

– Как я к ней ревную! Я так старалась отделаться от этой ревности, это же худшее чувство, какое я испытывала, и я совсем его не понимаю. Ревную жалко и ужасно, до тошноты, а когда меня не тошнит, то донимает стыд. Мне казалось, если так жутко стыдишься своих чувств, значит, можешь от них избавиться. В сущности, это не ненависть к ней, я ведь ее даже не знаю – все из-за твоего дома, твоей мебели, как выглядят комнаты, которые я никогда не видела, и всего, что принадлежит тебе вместе с ней, и твоих друзей, и всех лет и часов, которые вы провели вот так, и планов за завтраком, а потом, когда ты уже запланировал встречу со мной, оказывается, что ты не можешь, потому что твоя жизнь с ней течет себе и течет, а со мной это только отдельные вспышки. – Она смотрела на него с неприглядной откровенностью. – Я не жду от тебя понимания этой ревности. Ты-то ее не чувствуешь, но меня она не покидает, как бы я ни старалась ее прогнать, так что я пытаюсь только вообще не думать о тебе или мысленно очернять тебя. Я не жду от тебя никакого ответа, но мне так ужасно стыдно, вот я и подумала, что ты должен об этом узнать.

– Почему ты так подумала?

– Это было бы несправедливо, – просто ответила она, – может, ты обо мне гораздо лучшего мнения.

После паузы она осторожно спросила:

– Можно мне сигарету?

Он прикурил им по сигарете и сказал:

– А ты вообще думала, почему люди влюбляются или любят друг друга?

– Думала, но до сих пор не знаю. – Она развела пальцы легким жестом отрицания. – Вряд ли понимаю хоть что-нибудь.

– А по-моему, все довольно просто. В основе всегда лежит некая взаимная нужда или дополняющая потребность. Вся суть в сосредоточенности на том, что у тебя есть с кем-нибудь, а не на том, чего у тебя нет.

– И что?

– Что? Вот и разберись.

– Я знаю, что ты меня хочешь, – подумав, сказала она, – ты находишь меня привлекательной, и тебе для этого кто-то нужен.

– Бывали моменты, когда мне казалось, что эти чувства взаимны.

– Да, но… – Она нахмурилась, так ей хотелось объясниться, чтобы ее поняли. – Я не могу сосредоточить всю свою… все свои чувства просто на том, чтобы ложиться с кем-нибудь в постель. Это далеко не все, чего я хочу.

– Тогда не надо. Не пытайся сосредоточить их. Распредели их между разными людьми.

– А вот этого я не могу!

– Ты хочешь проводить все свое время с одним человеком и быть для него всем.

– Нет. – Она почти злилась. – Ты извращаешь саму идею. Разумеется, этого я не хочу. Просто не могу разделить свое сердце, вот и все. Может, ты и можешь, а я нет. Может, все мужчины всегда могут, или их сердца не сообщаются с их жизнью в целом. Я же сказала – я ничего не понимаю, я стараюсь разобраться из-за того, что я только что тебе объяснила.