Элизабет Говард – В перспективе (страница 40)

– Ты думала, если я буду знать больше, ты перестанешь ощущать ревность?

– Я думала, это поможет мне не ревновать, – ответила она.

– Сейчас говорить об этом некогда, но насчет того, что меня просто влечет к тебе, ты ошибаешься. В сущности, ты это знаешь, но возможно, необходимо сказать об этом. – Он встал и улыбнулся ей. – Ты нужна мне не только для одного. На самом деле разница между нами не так уж опасно велика. Просто я старше, следовательно, скрытности во мне больше. Не заражайся от меня. Мне пора.

Она спустилась вместе с ним к двери. У порога она робко коснулась его руки.

– Конрад… а ей нужен… она тебя любит, как ты думаешь?

– Она? Нет… не думаю, что она в самом деле любит меня.

Как странно, думал он, шагая прочь от нее, – как странно, что предавать кого-нибудь гораздо легче, когда целуешь его.

Он прошел мимо стоянки такси и вверх по широкой унылой улице к парку, потом остановился, не желая идти ни обратно к стоянке, ни до конца унылой улицы. Присесть было негде, пришлось искать другие варианты. Потом он увидел телефонную будку и с надеждой поискал в карманах мелочь, но не нашел. Разложу двухпенсовики по всем костюмам, подумал он, и даже это мизерное решение ему польстило.

В будке он нажал кнопку «возврат», и выскочил двухпенсовик. Он начал было набирать коммутатор Имоджен – право же, вся эта ситуация приобретает определенно фрейдистский характер, подумал он, и начал заново. Ему хотелось уклониться от ужина дома с женой, и этой цели он достиг с неожиданной легкостью. К телефону подошла она; его брат Джозеф явился с визитом и напросился на ужин. Он спросил, можно ли ему вернуться попозже, чтобы выпить вместе с ними бренди, и в порыве откровенности добавил: «Мне надо поразмыслить, хочу поужинать один». Впоследствии он задался вопросом, глупо ли было с его стороны говорить об этом: возможно, она ему не поверила. Обычно он не объяснял свои отлучки настолько неубедительными причинами. Но правда в самом деле неубедительна и весьма, весьма растяжима, думал он в такси, чрезвычайно трудно поддается взлому, но невероятна.

Все время поездки в такси кризис набирал обороты, хотя он отказывался признавать его существование до тех пор, пока не приступил к ужину.

Еду и вино он выбирал тщательно, почти с вниманием человека, для которого эта трапеза должна стать последней. Он полагал, что ему чужд «менталитет Набережной»; в трудном положении он становился скорее Элджерноном.

Он окинул взглядом зал небольшого ресторана – здесь было наполовину пусто, он с легкостью нашел удобный уголок. Из всех посетителей только он ужинал в одиночестве, хотя прежде зачастую наблюдал, как кто-нибудь занят тем же, чем и он сейчас, и праздно размышлял о причинах. И обычно его выводы ограничивались скукой и жадностью. Возможно, он ошибался. Возможно, этим людям тоже не хватало духу сесть на карусель, не подкрепившись вкусной едой и вином. Он в последний раз оглядел пары за соседними столиками, решил, что все лучшее в жизни обходится очень-очень дорого, и ринулся в личный омут.

Начал он с предпосылки, что его поведению нет оправданий: невозможно оправдать того, кто заставляет двух любящих его людей постоянно сомневаться в его чувствах или заинтересованности, следовательно, быть предельно несчастными; но, если ситуация не изменится, этого не избежать.

Если, как утверждает Имоджен, сердце не разделишь, почему же они требуют его? Почему его жена не в состоянии довольствоваться его детьми, их домом, уверенностью, что он не скомпрометирует ее в обществе, и пониманием, что, если она не станет горячиться, они состарятся вместе? А Имоджен… почему бы ей не удовлетвориться его желанием, более экзотическими развлечениями и эпизодическими, но сравнительно регулярными знаками внимания? Конечно, кого-нибудь из них или их обеих можно убедить смириться с их участью, но, как он осознал, лишь за счет тех достоинств, благодаря которым они были тем или иным образом желанными. По природе они не склонны к промискуитету, значит, любая попытка навязать им промискуитет неизбежно приведет к катастрофе. С другой стороны, он едва ли вправе ждать от жены воздержания на неопределенный период (он вспомнил Марсель, ее страдания предыдущей ночью и начал понимать, в чем дело)… но не мог он рассчитывать и на то, что на жизни юного и прелестного создания, созданного для любви, никак не отразится его частичное возвращение. Она повзрослеет, она найдет какое-нибудь менее благовидное объяснение своим истинным потребностям. Станет, неизбежно станет до некоторой степени капризной и требовательной, скрытной и раздражительной, как наверняка и его жена, которой наскучит их взаимный обман, и обе поймут, что нет унижения полнее, чем быть недостаточно хорошей. Если такой и будет продолжаться их жизнь, значительно возрастет вероятность, что Имоджен ему изменит. С некоторым потрясением он осознал, что даже думать об этом невыносимо. «Я не жду от тебя понимания этой ревности», – сказала она, и тут он вспомнил, какие чувства испытывал к жене в ту ночь, когда умер ее отец. Тогда, как он полагал, он тоже ощутил ревность некоторого рода, хотя казалось странно и довольно неприятно ревновать того, кого не хочешь. Неужели он в то время хотел их обеих и нуждался в них, и просто цельность их натуры сделала ситуацию настолько изматывающей? До того момента он не понимал, насколько они похожи: Имоджен обладала потенциалом его жены, его жена прежде была Имоджен. Его разум дал трещину под грузом этого открытия, ясность ума уступила место дымке воспоминаний… о его жене, когда он впервые увидел ее – такую прелестную, юную, такую отчаявшуюся в жизни…

Прежде чем он заговорил с ней, прежде чем даже узнал ее имя, ему захотелось взять на себя ответственность за ее покой и радость; он понял, что ее отчаяние обладает глубокой притягательностью для него (в нем не было и следа вторичного застарелого свойства, которое он обычно ассоциировал с этим словом), и он не сомневался в успехе по той простой (и, как он подумал сейчас, поразительной) причине, что никогда и никого не хотел так сильно. Он добивался ее, невзирая на ее равнодушие, на ее почти дикарскую застенчивость, на ее бесчисленные непредсказуемые страхи, ее скрытно предвзятый ум, – она преуспела, как он обнаружил, скрывая от своих родных и душу, и разум – от родных, которые сводили для нее на нет ее красоту, неизменно отрицая ее, так что, когда он впервые сказал ей, что она красива, она бешено накинулась на него, крича, что знает, как она выглядит, – ему незачем на нее глазеть. Когда же в результате его настойчивости и щедрости его воображения она наконец согласилась выйти за него, он немедленно увез ее из семьи – он помнил, как остановил машину, кинулся в аптеку и вернулся с зубной щеткой, которую бросил ей на колени со словами «для твоей новой жизни». Таким было начало. Это случилось много лет назад, и теперь ему не хотелось припоминать вехи, отмечавшие для них спад.

У Имоджен, однако, не было проблем в виде сугубо деструктивной семьи и той, другой невзгоды (сейчас он старался о ней не думать); стало быть, она, уж конечно, не настолько уязвима? Но он знал, что скорее всего ранит ее так же, как ранили его жену все остальные, как, наверное, ранил ее теперь он сам. Я просто выбрал для этой ситуации персонажей с неподходящими характерами, думал он, или по крайней мере один неподходящий персонаж, а когда выбирал других, никакой ситуации не было, потому что меня это ничуть не заботило. Но, чтобы успешно справиться с ней, с моей стороны понадобится столько забот, что больше я буду не годен ни на что, и я бы многое отдал, лишь бы от нее отделаться. Он начал представлять себя уже отделавшимся – вдали от них обеих, не обремененного ответственностью и одинокого, – но далеко не продвинулся, прекрасно зная, что, оставшись один, примется искать очередную ответственность, еще одну Имоджен, еще одну жену. Когда досконально знаешь себя, размышлял он, действовать вообще невозможно: все происходящее напоминает шахматный турнир при полном отсутствии противников. Но так, конечно, никогда не бывает: больше похоже на то, как видишь все детали пазла, а совместить их удается лишь после некоего события, когда это уже не важно.

Как бы я ни поступил, потом им придется оставить меня в покое, думал он: на некоторое время, если они готовы, если смогут. Но, само собой, сделать это придется лишь одной из них, а я уже ранил их чувства и подрывал их уверенность слишком долго, чтобы ожидать значительных проблесков интуиции от той или другой. Они поймут, в чем дело, и заведут об этом разговор или будут молчать, потому что не поймут, – нет, молчать они не станут, а я вовсе не уверен, что выдержу то, что скажет кто-нибудь из них. Я так ничего и не решил, спохватился он, борясь с гадливостью, – ничего, кроме того, что невыносимо так ничего и не решить. Для этого я здесь и сижу – чтобы принять решения, а потом следовать им до самого конца жизни.

Есть ему больше не хотелось. Он спросил счет и один шиллинг. Когда официант положил монету на стол, он сказал:

– Нет, подбросьте его для меня.

Киприот с удовольствием улыбнулся, подбросил шиллинг и прихлопнул его ладонью на столе жестом молниеносным и педантичным, словно заставлял умолкнуть барабан.