Элизабет Говард – В перспективе (страница 34)

Он достал пачку сигарет и подал ей.

Она протянула руку, но смотрела не на пачку, а на него.

– Ты же терпеть не можешь турецкие сигареты. Возьми эти.

Она перевела взгляд на пачку.

– Это французские!

– Раньше они тебе нравились. – Он взял спички. Странно: страх всегда молодит женщин на добрый десяток лет. Задуматься о том, что страх делает с мужчинами, ему помешали ее слова:

– Мне бы лучше турецкую.

Он помог ей прикурить и не отстранился – на случай если она захочет коснуться его за то, что он догадался о ее желании курить. В приливе чувств женщины подобны насекомым, их жесты незначительны, но полны смысла: тут он вспомнил, как Имоджен положила ладони на его руку и бросила сердце к его ногам – жест, способный положить конец всем остальным, подумал он и изо всех сил пожелал, чтобы так и вышло.

Она допила бренди и поднялась, затушив сигарету.

– По крайней мере, к ним не привыкаешь, – сказала она.

– Очень тебе не хочется идти в этот театр? – спросил он ее наверху, и она откликнулась неубедительно и энергично:

– Конечно же, хочется! Конечно!

– Ты совсем не умеешь лгать.

– Неправда.

– Ну, меня тебе ни разу не удалось обмануть ни на минуту.

– А ты? Ты так хорошо умеешь? – после мгновенного замешательства спросила она.

– Дорогая моя, я страстно хочу увидеть эту пьесу с пяти часов сегодняшнего дня. Можешь теперь вообразить мои чувства?

– Полное равнодушие. В таком случае едем.

Он не виделся с Имоджен несколько дней, и, когда приехал, она его не ждала. После ванны она была в халате из жесткой голубой махровой ткани.

– В нем я постепенно сохла, но пока не очень успешно. – От смущения при виде его она всегда говорила так, будто они расстались всего пять минут назад. Она распахнула перед ним дверь студии и теперь ждала, готовая исчезнуть.

– Побудь со мной, поговорим, пока ты сохнешь. – Ему не хотелось оставаться в ее окружении, лишенном ее живости. – А где Айрис?

– Уехала на неделю. Что-то инспектирует в Мидлендсе.

– Значит, ты была одна?

– Я думала, – серьезно ответила она.

– Давай найдем что-нибудь выпить, и ты расскажешь мне, к каким выводам пришла.

– Сначала прикоснись ко мне. – Она улыбнулась, чтобы смягчить просьбу, и протянула руку. Он осторожно пожал ее.

– Я так рада тебя видеть, – осторожно начала она, но не удержалась, и по ее лицу заструились слезы. – Нет, правда: они не в счет.

– Имоджен, я верю, что ты способна лишиться чувств от радости. С тобой когда-нибудь такое бывало?

– Нет, я просто заболеваю. – От слез ее глаза ничуть не изменились. – Можем выпить «Дюбонне». Я принесу. А ты присядь где-нибудь. Очень устал? – крикнула она уже из кухни.

– Никогда не спрашивай мужчину, устал ли он. Просто обращайся с ним так, словно он устал, а потом изобрази восторженное изумление – позднее, когда узнаешь или что устал, или что нет.

– Беспристрастно?

– О да. Мужское тщеславие так легко подстегнуть.

– Мне незачем знать о мужчинах.

– А вот это с твоей стороны и самонадеянно, и недальновидно.

– Никакая я не самонадеянная, – с тревогой возразила она, давая понять, что привыкла к таким упрекам.

– Правда? Вот и хорошо.

Она застыла в дверях кухни с лимоном в одной руке и ножом в другой. Сначала он смотрел на нее, не видя, затем еще раз, внимательно, но придраться было не к чему, а он не мог составить ее образ, заметив, что думает об отсутствии в нем ярких цветов, о чарующей, но иначе, текстуре ее кожи: фотографии неуместны, обнаружил он, там, где задействованы все чувства.

Заметив, как пристально он вглядывается в нее, она быстро оглядела себя, будто пытаясь понять, что с ней не так. Тщеславия в ней нет, думал он, мне в самом деле стоит научить ее толике самомнения.

– По крайней мере, никто не скажет, что на прошлой неделе видел на улице девушку, в точности похожую на тебя.

– А если и скажет, значит, меня он и видел, – просто отозвалась она и ушла за стаканами.

Цветы, которые он прислал Айрис, почти увяли. Дрянной магазин, думал он, они должны были простоять неделю, и принялся подсчитывать, сколько дней они продержались. До сих пор ему всегда нравилось жить в самой разной обстановке, какую только он мог себе или позволить, или выдумать, но теперь это начинало тревожить его. Находясь на Кэмпден-Хилл-сквер, он ловил себя на мыслях о том, как протекает жизнь в этой квартире-студии: устраиваются ли здесь разнузданные студенческие вечеринки с ночниками на блюдцах и испанской музыкой на вон том портативном проигрывателе, и Имоджен танцует одна; или гостей зовут на черный кофе, вино и скудную закуску; или Имоджен сидит на вот этой большой желтой подушке, стащив ее на пол, – она всегда на ней ест и теперь сидит, грызет батское печенье «Оливер» и самой себе читает вслух пьесы. Она всегда представлялась ему сама по себе, даже если вокруг кипела вечеринка.

А потом, приезжая к ней, он замечал, стоило ей выйти из комнаты, что думает о своей жене и их доме, как сейчас подолгу размышлял о болезни ее отца, и в этих мыслях он представлялся ему страшно дремучим, сидящим с ужином на подносе в гостиной (а детей в Кент она отправила для того, чтобы посвящать больше времени своему отцу). Так она и будет ездить в больницу и читать ему, пока лекарства не подействуют и он не проспит несколько часов, бедолага. А потом вернется домой и попытается усыпить себя чтением, но снотворное принимать не станет, а ему известно, как плохо она спит.

Он уже собирался мысленно переключиться на работу, чтобы дать себе отдых, как вдруг заметил, что Имоджен вернулась с «Дюбонне» и стаканами и тихо сидит на полу рядом с ним.

– Какой же ты умеешь быть ненавязчивой!

– Я решила, что ты или задумался, или уснул.

– Могло быть и то и другое. Интеллектуалы настолько привыкают мыслить, что естественным образом занимаются этим и во сне.

Она подняла голову и улыбнулась, начиная проникаться счастьем оттого, что он здесь.

– Налей нам.

– В любом случае я не интеллектуалка, – добавила она, взяв стакан.

– Да? Ну, тогда и я нет.

– А что вообще такое интеллектуал? – У нее была очаровательная привычка склонять голову набок в конце вопроса и с неподдельным нетерпением ждать ответа.

– Интеллектуалы – теоретики, наделенные интеллектом, над которыми посмеиваются умные управленцы. Это из-за них мир вертится не в ту сторону слишком медленно.

– Из-за интеллектуалов?

– Да, а управленцы, видишь ли, переворачивают их теории.

– А ты который из них? – допытывалась она.

– Я – дьявольски умный управленец. На интеллектуалах я зарабатываю звонкие фунты, но отношусь к ним гораздо добрее, чем большинство моих современников.

– В таком случае ты добр до чрезвычайности, – сказала она.

Он не согласился, решил быть добрее и задумался, был ли он вообще когда-нибудь добрым. А вслух сказал:

– И вот я здесь, по-доброму болтаю чепуху, когда у тебя есть выводы, которыми можно поделиться. Каковы они? Нет, постой минутку. Я возьму этот вечер под управление, иначе через три часа мы так и будем сидеть здесь, ты высохнешь, но проголодаешься зверски. Надень что-нибудь, мы поужинаем, и ты мне все расскажешь.

– Ладно. – Она поднялась.

– Только сначала сними это, хорошо?

Она сделала смущенный жест руками, и ее голубой халат соскользнул к ногам. Он попытался рассмотреть ее внимательно, но в цельности своей наготы она была ослепительна, так что долго смотреть на нее оказалось невозможно. Она нужна мне, яростно думал он, и, если она меня любит, почему бы и нет?

– Ступай одеваться.

Она подхватила халат, слегка нахмурившись.

– Конрад… – Он увидел, что она дрожит. – Я тебя не понимаю.