Элизабет Арним – Чарующий апрель (страница 22)

И все же, судя по всему, миссис Фишер сумела сохранить отвратительный лондонский характер.

Красота присутствовала здесь в немыслимом изобилии и порой казалась чрезмерной для одного человека. Зачем же напрасно тратить силы, пытаясь присвоить хотя бы малую часть общего великолепия? И все же миссис Фишер старалась присвоить целую восхитительную комнату и запретить остальным сюда входить.

Миссис Уилкинс не сомневалась, что скоро почтенная особа изменится, преодолеет застарелые слабости. Через день-другой необыкновенная атмосфера мира и покоя подействует в высшей степени благотворно, но пока ароматы, пейзажи, солнечные флюиды и прочие прелести старинного итальянского замка пугливо обходили суровую леди стороной. Она стояла и смотрела на них с Роуз с выражением гнева на лице. Гнев, подумать только! Глупое, старое, нервное лондонское чувство. Сама миссис Уилкинс видела комнату, наполненную поцелуями. Поцелуи щедро ласкали всех, причем миссис Фишер ничуть не меньше, чем ее и Роуз.

– Вам не нравится наше присутствие, – произнесла миссис Уилкинс, вставая и в свойственной ей манере сразу выдавая правду-матку. – Почему?

– Потому что позволила себе вообразить, – процедила миссис Фишер, опираясь на трость, – будто бы вы понимаете, что это моя комната.

– Должно быть, из-за фотографий? – уточнила миссис Уилкинс.

Заметно удивленная миссис Арбутнот покраснела и тоже встала.

– И из-за почтовой бумаги, – добавила миссис Фишер. – На ней напечатан мой лондонский адрес. Затем ручка…

Она показала на ручку, которую все еще держала миссис Уилкинс.

– Тоже ваша. Простите, пожалуйста. – Она положила ручку на стол и с улыбкой пояснила, что написала прекрасным пером очень приятные слова.

– Но почему же нам нельзя здесь посидеть? – наконец заговорила миссис Арбутнот, не в силах смириться с узурпацией хотя бы без слабой попытки сопротивления. – Ведь это гостиная.

– В замке есть еще одна гостиная, – строго ответила миссис Фишер. – Вы с подругой все равно не сможете сидеть в двух местах одновременно. А поскольку я не собираюсь тревожить вас в вашей комнате, то вправе ожидать, что вы не станете тревожить меня в моей.

– Но почему… – снова начала было миссис Арбутнот, но миссис Уилкинс, заметив, что Роуз намерена стоять до конца, ее перебила:

– Это вполне естественно.

Повернувшись к негодующей соседке, она заметила, что хотя делиться с друзьями очень приятно, та, видимо, все еще находится во власти бытующих на Принсес-Уэйлс-террас ложных понятий и потому не готова к мирному существованию в едином пространстве, но скоро она сумеет изменить отношение к жизни и сразу почувствует себя совсем другим, обновленным человеком.

– Пройдет несколько дней, и вы сама пригласите нас в гостиную, – убежденно заявила миссис Уилкинс. – Вполне возможно, что даже предложите мне свою ручку. Конечно, если у меня не окажется собственной.

Высказывание потрясло миссис Фишер. Ничтожная девчонка из Хемпстеда едва ли не похлопала ее по плечу и уверенно, хотя и небрежно, пообещала, что в ближайшее время почтенная леди изменится. Пожалуй, с тех пор как выяснилось, что мистер Фишер на самом деле был совсем не тем, кем казался, ничто на свете не потрясало ее столь же глубоко и безжалостно. Несомненно, необходимо поставить миссис Уилкинс на место. Но как? В этой веснушчатой выскочке ощущалась странная стойкость и непроницаемость. Например, в этот самый момент она улыбалась так приятно, а смотрела так безмятежно, как будто не произносила ничего возмутительного. Так поймет ли она, что ее ставят на место? Что, если не поймет, а окажется слишком упрямой, чтобы почувствовать смысл происходящего? Тогда остается единственный выход: держаться в стороне и как можно больше времени проводить в своей личной гостиной.

– Я немолода, – сдержанно констатировала миссис Фишер, – и нуждаюсь в отдельной комнате. Из-за трости не имею возможности разгуливать по замку, а тем более по окрестностям. По этой причине вынуждена подолгу сидеть. Так почему же я не могу сидеть уединенно и без помех, о чем говорила еще в Лондоне? Если весь день здесь будут расхаживать посторонние личности, болтать и оставлять двери открытыми, то тем самым утратит силу договор о моем спокойствии.

– Но у нас нет ни малейшего желания… – попыталась возразить миссис Арбутнот, однако миссис Уилкинс опять ее перебила:

– Мы будем только рады предоставить вам комнату, если это вас осчастливит. Просто не знали о вашем намерении, вот и все. А если бы знали, то ни за что бы сюда не вошли – конечно, только до тех пор, пока вы нас не пригласите. Предполагаю, – заключила миссис Уилкинс, жизнерадостно глядя на миссис Фишер, – что ждать осталось недолго.

Она забрала со стола письмо, схватила за руку подругу и повела к двери, но миссис Арбутнот не хотела уходить. Эта тишайшая из женщин почему-то преисполнилась необъяснимого и, несомненно, далекого от христианского смирения желания остаться и вступить в бой. Разумеется, не в прямом смысле и даже не посредством агрессивных слов. Нет, она собиралась объяснить миссис Фишер ошибочность ее позиции, причем объяснить мягко и терпеливо, поскольку испытывала необходимость что-то сказать, после того как ее отчитали и выгнали, словно провинившуюся школьницу.

Однако миссис Уилкинс не пожелала остаться и решительно вывела подругу из комнаты, и опять Роуз удивилась самообладанию, выдержке и невозмутимости Лотти – качествам тем более удивительным, что в Лондоне она вела себя совсем иначе: эмоционально, нервно, импульсивно. Здесь, в Италии, Лотти казалась старшей. Несомненно, она чувствовала себя счастливой, блаженствовала. Неужели счастье так надежно защищает, делает человека мудрым и недостижимым для мелочной суеты? Конечно, Роуз тоже была счастлива, но не до такой степени: ведь она не только хотела противостоять самодурству миссис Фишер, но мечтала о чем-то помимо этого чудесного места: о том, что способно возвести счастье в высшую степень, – например, о приезде Фредерика. Впервые в жизни ее окружала божественная красота, которую хотелось показать мужу, разделить с ним. Да, она мечтала о Фредерике, нуждалась в нем, тосковала по нему… Ах, если бы только Фредерик…

– Бедная старушка, – с сочувствием проговорила миссис Уилкинс. – Никак не может обрести душевное равновесие.

– Очень грубая, жадная и эгоистичная старушка, – возразила миссис Арбутнот.

– Ничего, скоро изменится. Жаль, что мы устроились именно в ее комнате.

– Но ведь это самая уютная комната в замке. И к тому же вовсе не ее собственность, – упрямо повторила миссис Арбутнот.

– В замке множество других красивых мест, а она глубоко несчастна. Пусть порадуется хотя бы такой мелочи, как гостиная. Разве нам жалко?

Миссис Уилкинс выразила намерение спуститься в деревню, на почту, чтобы отправить письмо мужу, и, конечно, пригласила миссис Арбутнот прогуляться.

– Постоянно думаю о Меллерше, – призналась она по пути, когда подруги пробирались по той же узкой извилистой тропинке, по которой ночью, под дождем, с огромным трудом поднялись.

Миссис Уилкинс шагала первой, а миссис Арбутнот двигалась следом и смотрела ей в спину. Здесь такой порядок казался вполне естественным, в то время как в Англии все происходило наоборот: робкая и за исключением неловких эмоциональных вспышек постоянно сомневающаяся Лотти везде и всюду старалась спрятаться за спокойной, рассудительной Роуз.

– Думаю о Меллерше, – повторила миссис Уилкинс, решив, что подруга не услышала, и обернувшись на ходу.

– Правда? – отозвалась Роуз, не сумев скрыть приступа отвращения, так как краткое общение с Меллершем не оставило приятных воспоминаний.

Она обманула мистера Уилкинса, и поэтому он ей не понравился. Но миссис Арбутнот не сознавала истинной причины дурного отношения и полагала, что в муже Лотти не чувствуется присутствия Божьей благодати. Она тут же упрекнула себя в высокомерии: без сомнения, джентльмен находился ближе к Богу, чем когда-нибудь удастся подойти ей самой. И все же симпатии он не вызвал.

– Я поступила с Меллершем подло, – вдруг призналась миссис Уилкинс.

– В каком смысле? – не поверив собственным ушам, уточнила миссис Арбутнот.

– Уехала и оставила его одного в ужасном холодном Лондоне, а сама наслаждаюсь здесь, в раю. И ведь он хотел отвезти меня в Италию на Пасху. Я разве не говорила тебе?

– Нет, – коротко ответила миссис Арбутнот, никогда не поддерживавшая рассуждений о мужьях.

Если же Лотти заводила речь о своем Меллерше, Роуз старалась поскорее направить разговор в другое, более безопасное русло. Она чувствовала, что в беседе, как и в жизни, один муж непременно тянет за собой другого, а рассуждать о Фредерике не хотела и не могла, соответственно, никогда о нем не упоминала, ограничившись простым фактом существования. О Меллерше если и приходилось упоминать, то Роуз старательно следила, чтобы этот персонаж оставался в границах дозволенного.

– Да, правда, – с раскаянием подтвердила миссис Уилкинс. – Прежде он ни разу не совершал подобных поступков, и я страшно испугалась. Только представь: единственный раз, когда я собралась поехать без него, пригласил меня сам.

Она остановилась, обернулась и посмотрела на подругу снизу вверх.

– Да, – произнесла Роуз, лихорадочно придумывая, как бы поскорее заговорить о чем-нибудь другом, но не вызвать подозрений.