Элизабет Арним – Чарующий апрель (страница 24)

– Верно. Точнее, кое-что есть, но очень мало, – беспечно согласилась красавица, доедая суп.

– Крайне опрометчиво, – не унималась миссис Фишер, – и крайне неприлично.

Леди Кэролайн пристально на нее посмотрела, но промолчала.

К обеду миссис Фишер вышла, испытывая к леди Кэролайн дружеское расположение. Во всяком случае, та не врывалась в ее гостиную, не сидела за ее письменным столом и не писала ее ручкой, поэтому пожилая дама полагала, что так называемая «аристократка» умеет себя вести. И вот теперь выяснилось, что абсолютно не умеет: явилась к столу вызывающе одетой – точнее, возмутительно раздетой. Поступок не только неприличный, но и в высшей степени неучтивый, потому что бестактное и легкомысленное существо наверняка простудится, а потом заразит всех вокруг. Миссис Фишер решительно возражала против простудных заболеваний, считая, что они возникают в результате преступной беспечности, а потом передаются не заслуживавшим страданий невинным жертвам.

Птичьи мозги, подумала миссис Фишер, сурово глядя на леди Кэролайн. В голове ни единой мысли. Одно тщеславие.

– Но ведь здесь нет мужчин, – возразила миссис Уилкинс. – Как же кто-то из нас может вести себя неприлично? Разве вы никогда не замечали, – спросила она миссис Фишер, пытавшуюся сделать вид, что не слышит, – как трудно вести себя неприлично в отсутствие мужчин?

Миссис Фишер не удостоила ее ответом и даже не взглянула, а вот Кэролайн посмотрела вполне осознанно и изобразила то, что на любом другом лице показалось бы довольной ухмылкой, но со стороны, да еще поверх вазы с настурциями, движение губ выглядело очаровательной, украшенной милыми ямочками, мимолетной улыбкой.

Наблюдая за миссис Уилкинс с новым, только что зародившимся интересом, леди Кэролайн заметила, что у нее очень подвижное, живое лицо, похожее на поле пшеницы, где свет чередуется с тенью. Подруги вышли к обеду в шелковых блузонах, и она подумала, что могли бы одеться нормально, поскольку обе выглядели безобразно. А вот миссис Фишер могла бы надеть что угодно, даже перья и горностаевую мантию: ей все равно ничто не поможет. Но эти-то две еще молоды и привлекательны, с настоящими выразительными лицами. Насколько иначе сложилась бы их жизнь, если бы они всегда старались выглядеть как можно лучше, а не наоборот. И все же… Кэролайн внезапно заскучала, прервала мысль и рассеянно надкусила тост. Какая разница? Если слишком хорошо выглядеть, то вокруг непременно соберется толпа.

– Сегодня я провела чудесный день, – с сияющими глазами сообщила миссис Уилкинс.

Леди Кэролайн испустила глубокий вздох, решив, что сейчас она начнет без умолку болтать.

Миссис Фишер взглянула на свою пустую тарелку и подумала, что никого не интересует, как провела эта дамочка день.

Всякий раз, как только миссис Уилкинс начинала говорить, миссис Фишер опускала взгляд. Таким способом она выражала неодобрение. К тому же только так можно было почувствовать себя в относительной безопасности, потому что никто не смог бы предположить, что скажет это неуравновешенное существо в следующий момент. Например, адресованное ей замечание относительно мужчин… что оно значило? Лучше не пытаться понять, решила миссис Фишер, даже с опущенными глазами заметив, как леди Кэролайн опять протянула руку к бутылке кьянти и наполнила свой бокал… в который раз, хотя рыбное блюдо только что принесли. Миссис Фишер отметила, что единственная, кроме нее самой, респектабельная особа – миссис Арбутнот – тоже обратила внимание на это возмутительное обстоятельство. Миссис Арбутнот казалась не только респектабельной, но и благожелательной. Правда, она тоже вторглась в гостиную, но наверняка под влиянием бесцеремонной подруги. Миссис Фишер вполне лояльно относилась к миссис Арбутнот, особенно после того, как заметила, что та пила только воду, что было правильно. Да и веснушчатая болтушка – надо отдать ей должное – тоже не прикасалась к вину. В их возрасте поведение абсолютно верное. Сама миссис Фишер пила вино, но крайне умеренно: не больше бокала за каждой трапезой, – а ведь в свои шестьдесят пять лет вполне могла бы позволить себе и два, и больше.

– Вот это, – обратилась она к леди Кэролайн, вклинившись в рассказ миссис Уилкинс о чудесном дне и указывая на бокал, – очень вредно для вас.

Леди Кэролайн, должно быть, не поняла замечания, потому что, поставив локоть на стол, продолжала цедить вино и слушать пустые рассуждения миссис Уилкинс.

О чем это она? Пригласила кого-то приехать? Мужчину?

Миссис Фишер не верила собственным ушам. И все-таки речь действительно шла о мужчине, так как то и дело звучало слово «он». Неожиданно и впервые, ибо возник чрезвычайно важный повод, она обратилась непосредственно к миссис Уилкинс. В свои шестьдесят пять лет она очень мало заботилась о том, с какими женщинами предстоит провести месяц, но если, помимо женщин, здесь окажутся мужчины, обстановка кардинально изменится. Она не позволит превратить себя в ширму. Не для того сюда приехала, чтобы собственным присутствием прикрывать то, что в эпоху ее молодости называлось фривольным поведением. Во время переговоров в Лондоне о мужчинах не прозвучало ни слова, но если бы такое случилось, то она отказалась бы от поездки.

– Как его фамилия? – перебила миссис Фишер.

Миссис Уилкинс взглянула на нее с легким удивлением и лаконично ответила:

– Уилкинс.

– Уилкинс?

– Да.

– Это же ваша фамилия.

– И его тоже.

– Родственник?

– Не кровный.

– Кто же тогда?

– Муж.

Миссис Фишер снова уставилась в тарелку, не в силах разговаривать с миссис Уилкинс. Все, что та произносила, звучало отвратительно. «Муж». Как будто один из многих. Всегда и во всем присутствует неприличный оттенок. Разве нельзя сказать как положено: «мой муж»? К тому же неизвестно по какой причине миссис Фишер приняла обеих молодых женщин из Хемпстеда за вдов, потерявших мужей на войне. Во время предварительной беседы ни одна из них ни разу не упомянула о муже, что, если таковые существовали, было не вполне естественно. А если муж не родственник, то кто же? «Не кровный». Что за манера выражаться! Муж – первый из всех возможных родственников. Как хорошо сказал Рёскин… нет, не Рёскин, а Библия, человек должен оставить отца и мать, чтобы прилепиться к жене. То есть узы брака крепче кровных связей. А если отец и мать мужа становятся для него чужими по сравнению с женой, то для жены отец и мать после замужества значат еще меньше: практически совсем ничего не значат. Сама миссис Фишер не смогла оставить отца и мать, чтобы «прилепиться» к мистеру Фишеру, потому что, когда выходила замуж, их уже не было в живых, а если бы были, то непременно оставила бы обоих. «Не кровный», подумать только! Что за глупость.

Обед оказался превосходным. Одно аппетитное блюдо сменяло другое. Констанца решила в первую неделю самостоятельно определить количество сливок и яиц, чтобы, когда придет время оплачивать счета, посмотреть, что получится. Английские синьоры стеснялись разговоров и всему верили. К тому же которая из них здесь хозяйка? Непонятно. В отсутствие конкретной хозяйки Констанца решила, что может распоряжаться по собственному усмотрению, поэтому все приготовила так, как считала нужным, и подала поистине великолепный обед. Однако четыре гостьи до такой степени увлеклись беседой, что ели, не замечая, насколько все вкусно. Даже сведущая в кулинарии, привередливая миссис Фишер не обратила внимания на качество блюд. Поварское искусство не получило заслуженной оценки, и это означало, что почтенная леди крайне взволнована.

Да, она действительно разволновалась. Ох уж эта миссис Уилкинс! Сумеет вывести из равновесия кого угодно. Ее, несомненно, поддерживала леди Кэролайн, которую, в свою очередь, воодушевляло кьянти.

Миссис Фишер радовалась отсутствию мужчин. Они непременно сошли бы с ума от леди Кэролайн. Эта особа принадлежала именно к тому типу молодых женщин, которые лишают мужчин разума. Особенно, как признала миссис Фишер, именно сейчас. Возможно, кьянти оживило и усилило природное обаяние, но в эти минуты леди Кэролайн выглядела особенно привлекательной. Мало что в этой жизни миссис Фишер ненавидела больше, чем необходимость наблюдать, как умные интеллигентные мужчины, только что серьезно и интересно рассуждавшие на важные темы, моментально глупели и принимались жеманничать – да, она собственными глазами видела, как они жеманничают, – стоило в комнату войти вот такой красавице с птичьими мозгами. Даже мистер Гладстон[7], этот великий и мудрый государственный деятель, чья ладонь однажды на незабываемый миг торжественно легла на ее голову, наверняка при первом же взгляде на леди Кэролайн перестал бы изрекать непреложные истины и перешел на банальные шутки.

– Видите ли, – произнесла миссис Уилкинс в своей нелепой манере начинать так почти каждую фразу (всякий раз миссис Фишер хотела возразить, что не видит, а слышит, но к чему беспокоиться?), наклонившись через стол к леди Кэролайн, – в Лондоне мы договорились, что если кто-нибудь из нас захочет, то сможет пригласить одного гостя, вот я и пригласила мужа.

– Не помню такого договора, – глядя в тарелку, возразила миссис Фишер.

– Да-да, именно так. Правда, Роуз?

– Совершенно верно. Я отлично помню, – подтвердила леди Кэролайн. – Но тогда казалось странным, что у кого-то может возникнуть такое желание, ведь все мечтали уехать подальше от друзей и знакомых.