Элизабет Арним – Чарующий апрель (страница 23)

– Теперь понимаешь, почему я говорю, что поступила подло. Он собрался провести Пасху в Италии вместе со мной, а я решила приехать сюда без него. Думаю, Меллерш имеет полное право рассердиться и обидеться.

Миссис Арбутнот изумилась. Невероятная быстрота, с которой на ее глазах, час за часом, Лотти становилась все более бескорыстной, поистине лишала душевного равновесия. Она стремительно приближалась к святости. Теперь вдруг прониклась сочувствием к Меллершу – тому самому, которого только сегодня утром, когда они сидели, опустив ноги в воду, назвала игрой света, призрачным видением. Да, не далее как утром. А уже после ленча преобразилась до такой степени, что сочла мужа настолько реальным, чтобы ему написать, причем без труда сумела сочинить пространное послание. И вот сейчас, спустя всего несколько минут, вполне серьезно заявила, что он имеет полное право сердиться и обижаться, а свой поступок назвала – конечно, об оценке можно спорить, но она выражает искреннее раскаяние, – не иначе как подлым.

Роуз смотрела на Лотти с глубоким изумлением. Если так пойдет и дальше, то скоро вокруг головы подруги появится нимб. Собственно, он уже появился, если не знать, что солнце пробилось между деревьями и осветило песочного цвета волосы.

Лотти все больше проникалась стремлением к высшей добродетели: желанием любить и дружить. Любить всех и дружить со всеми. А собственный опыт Роуз доказывал, что добродетель как способность к хорошему отношению достигается тяжелым трудом, сердечной болью и требует продолжительных усилий. В большинстве случаев человек так и не приходит к цели, а если все-таки поднимается над собственной сущностью, то только на краткий миг. Путь к добродетели требует отчаянного упорства и готовности постоянно преодолевать препятствия сомнений. И вот Лотти буквально летит на крыльях просветления. Конечно, она не избавилась от свойственной ее натуре пылкой эмоциональности. Пылкость просто направилась в иное русло. Теперь она пылко, порывисто становилась святой. Но можно ли достичь добродетели так стремительно и неистово? Не последует ли столь же бурная реакция?

– Я не стала бы делать поспешных выводов… – осторожно ответила Роуз, сверху вниз глядя в блестящие глаза Лотти: тропинка спускалась круто, так что подруга стояла намного ниже.

– Но я уверена, а потому написала ему об этом.

Роуз удивилась еще больше.

– Но ведь только сегодня утром…

– Все находится здесь, – перебила Лотти, с довольным видом постучав пальцем по конверту.

– Все-все?

– Если ты про объявление и сбережения, что я потратила, то нет, об этом пока рано говорить. Расскажу потом, когда приедет.

– Когда приедет? – ошеломленно повторила Роуз.

– Да, я пригласила его приехать и побыть с нами до конца месяца.

Роуз утратила дар речи.

– Это самое меньшее, что я смогла сделать. Посмотри вокруг! – Лотти взмахнула рукой. – Отвратительно не поделиться этой красотой. Уехав и оставив Меллерша в Лондоне, я поступила подло, но было бы еще хуже, если бы не попыталась убедить его приехать и увидеть все великолепие собственными глазами. Будет только справедливо, если потраченные сбережения подарят мужу немного радости. В конце концов, он уже много лет дает мне кров и пищу, так что жадничать стыдно.

– Но… полагаешь, он приедет?

– О, надеюсь, – крайне серьезно ответила Лотти и добавила: – Бедный ягненок.

Роуз внезапно ощутила потребность сесть и перевести дух. Это Меллерш-то – бедный ягненок? Тот самый Меллерш, который еще несколько часов назад пребывал в статусе призрачного видения? На повороте тропинки стояла скамья. Роуз с трудом до нее добралась и присела. Нужно было отдохнуть, подумать, наверстать время. Если выиграть время, то, возможно, удастся поймать стремительно летящую Лотти и не позволить ей совершить ошибку, о которой вскоре она сама горько пожалеет. Меллерш в Сан-Сальваторе? Меллерш, от которого Лотти с таким трудом избавилась?

– Вижу его здесь, – заявила Лотти, словно услышав мысли подруги.

Роуз взглянула на нее с тревогой. Да, все, о чем Лотти так уверенно говорила «вижу», сбывалось, поэтому следовало ожидать, что вскоре в Сан-Сальваторе появится мистер Уилкинс собственной персоной.

– Хотелось бы тебя понять, – призналась она взволнованно.

– Даже не пытайся, – с улыбкой ответила Лотти.

– Но я должна, потому что люблю тебя.

– Милая Роуз! – Лотти неожиданно наклонилась и поцеловала ее.

– Ты такая быстрая, – призналась миссис Арбутнот. – Не успеваю за тобой, не могу догнать. То же самое произошло с Фреде…

Не договорив, она, испугавшись, умолкла, но после короткой паузы продолжила, поскольку Лотти, кажется, не заметила оплошности:

– Идея нашей поездки, заключалась в бегстве. Да, мы обе сбежали из дому. И вот теперь, в первый же день счастья, ты готова написать тем самым людям…

Она опять осеклась.

– Тем самым людям, от которых мы уехали, – закончила мысль Лотти. – Совершенно верно. Выглядит просто по-идиотски нелогично, но я так счастлива, так спокойна, так устрашающе благополучна. Это место… дарит ощущение бесконечной любви.

Она посмотрела на подругу с лучезарным удивлением.

Повисла пауза, а потом Роуз спросила:

– Думаешь, на мистера Уилкинса это место подействует так же, как на тебя?

Лотти рассмеялась.

– Не знаю. Но даже если не подействует, любви здесь хватит, чтобы наполнить сердца полусотни мистеров Уилкинсов, как ты его называешь. Главное – чтобы вокруг витала любовь. Не очень верю – по крайней мере, не очень верю здесь, хотя верила дома, что имеет значение, кто именно любит. Главное, чтобы кто-то любил. Дома я вела себя отвратительно: постоянно все измеряла и считала, с какой-то стати добивалась справедливости, как будто справедливость имеет значение, как будто справедливость существенно отличается от мести. По-настоящему важна только любовь. Дома я отказывалась любить Меллерша, если он не отвечал взаимностью, причем в равной мере, ни капли не меньше. А раз не любил он, то не любила и я. Дома становилось просто невыносимо, тоскливо…

Роуз молчала. Лотти окончательно сбила ее с толку. Одно из странных влияний Сан-Сальваторе на стремительно менявшуюся миссис Уилкинс заключалось в свободном использовании сильных выражений, которые никогда не звучали в Хемпстеде. Многие из произнесенных слов вряд ли оказались бы там уместны, так что в отношении речи Лотти тоже словно сорвалась с цепи.

Но как же Роуз хотела – о, как хотела! – по примеру отчаянной подруги написать мужу и пригласить: «Приезжай». Отношения в семье Уилкинс, каким бы напыщенным ни казался Меллерш – а он действительно казался напыщенным, – все равно оставались более здоровыми, чем у нее с Фредериком. Лотти могла написать мужу и получить ответ, а она не могла написать своему, поскольку точно знала, что он не ответит. Нет, ответить, конечно, Фредерик мог: нацарапать короткую, поспешную, небрежную записку с формальной благодарностью за полученное письмо, – но это было бы еще хуже, чем отсутствие ответа. Даже почерк, его рукой начертанный на конверте адрес, пронзил бы сердце словно стрелой. Сразу вспомнились полные любви и тоски письма первых совместных дней. А сейчас Роуз знала, что развернет листок и прочтет:

«Дорогая Роуз, спасибо за письмо. Рад, что хорошо проводишь время. Не спеши возвращаться. Сообщи, если потребуются деньги. Здесь все в порядке.

Искренне твой Фредерик».

Нет, это невыносимо!

– Пожалуй, я не пойду в деревню, – сказала миссис Арбутнот, взглянув на подругу внезапно повлажневшими глазами. – Хочу немного посидеть и подумать.

– Хорошо, – спокойно согласилась миссис Уилкинс и, прежде чем продолжить путь, добавила через плечо: – Только не думай слишком долго, просто напиши и пригласи приехать.

– Кого пригласить? – ошеломленно уточнила Роуз.

– Своего мужа.

Глава 12

Вечером, за обедом, четыре обитательницы замка Сан-Сальваторе впервые собрались в столовой вместе. Даже леди Кэролайн почтила остальных своим присутствием, проявив пунктуальность, не опоздав ни на минуту, и пришла в одном из тех чайных платьев, которые называют потрясающими. Ее платье действительно потрясало. Во всяком случае, настолько потрясло миссис Уилкинс, что та ни на миг не отводила взгляд от обворожительной фигуры напротив. Наряд цвета нежно-розовой раковины обнимал стройный стан так, как будто изнемогал от страсти.

– Платье восхитительное! – восторженно воскликнула миссис Уилкинс.

– Что? Вот эта тряпка? – небрежно отозвалась Кэролайн, взглянув на себя так, как будто вдруг захотела понять, что именно надела. – Ему уже сто лет.

Куда больше ее интересовал суп.

– Должно быть, вам холодно, – поджав губы, заметила миссис Фишер.

Платье демонстрировало значительную часть фигуры леди Кэролайн: например, оставляло обнаженными руки, – ну а даже если слегка прикрывало некоторые пикантные подробности, то все равно позволяло их увидеть, поскольку было очень тонким.

– Кому холодно? Мне? – удивилась леди Кэролайн. – О нет.

И снова занялась супом.

– Можно простудиться, – заботливо предупредила миссис Арбутнот, уверенная, что такую красоту следует сохранить без повреждений. – После захода солнца здесь становится прохладно.

– Ну что вы, очень тепло, – возразила Кэролайн, сосредоточенно работая ложкой.

– Кажется, под платьем на вас совсем ничего нет, – высказала наблюдение миссис Фишер.