Элизабет Арним – Чарующий апрель (страница 21)

Война убила единственного человека, с которым она чувствовала себя в безопасности, за которого собиралась выйти замуж, и наполнила душу отвращением к любви. С тех пор она озлобилась и принялась так же сердито барахтаться в сладком сиропе жизни, как попавшая в мед оса, с таким же отчаянием пыталась она вытащить прилипшие лапки и взмахнуть отяжелевшими крылышками. Победы над другими женщинами не радовали, а их надоедливые спутники не только не привлекали, но и вызывали досаду. Что делать с завоеванными мужчинами? Ни один из них не способен говорить ни о чем ином, кроме любви, и очень скоро эти бесполезные разговоры становятся невыносимыми. Точно так же можно кормить здорового человека с нормальным аппетитом одним лишь сахаром. Любовь, любовь… от одного слова тошнило и хотелось дать тому, кто его произносит, пощечину.

«С какой стати я должна вас любить? Почему?» – порой изумленно спрашивала леди Кэролайн, когда кто-нибудь пытался – а кто-нибудь неизменно пытался – сделать предложение, но внятного ответа никогда не получала, только сбивчивое глупое бормотание.

Постепенно несчастная Кэролайн насквозь пропиталась цинизмом. Душа ее поседела от разочарований, в то время как прелестная внешность продолжала украшать мир. Что несет будущее? После такой обработки она не сможет его принять. Она ни к чему не пригодна, потому что потратила драгоценное время на тщеславие, но скоро красота увянет, и что тогда? Она не знала, что делать, и даже боялась об этом думать. Пусть она страшно устала от всеобщего внимания, но зато привыкла постоянно находиться на виду и другого способа существования не знала. А вот стать незаметной, полинять, утратить свежесть и притягательность, должно быть, невероятно обидно. Как только старость начнет подступать – сначала издалека, а потом все ближе и ближе, – то больше уже ни за что не выпустит из цепких когтей. Будет держать долгие годы! Разве можно представить, что огромную часть жизни придется провести в увядании? Старость ведь в два, а то и в три раза продолжительнее молодости. Глупо, глупо. Все глупо. Делать ничего не хочется. На свете столько всего, что делать не хочется.

Праздность, молчание, одиночество, а если можно, то и беспамятство, – вот о чем мечтала сейчас леди Кэролайн, но даже здесь, на краю света, ее ни на миг не оставляли в покое. Эта нелепая женщина явилась, притворившись, будто заботится о ее здоровье, а на самом деле чтобы подчинить своей власти, заставить лечь в постель и – о ужас! – напоить касторкой!

– Не сомневаюсь в вашем здравомыслии, – заключила миссис Фишер, ощутив, как холод пробирается под юбку, и понимая, что дольше сидеть нельзя. – Ваша матушка… У вас есть мать?

Леди Кэролайн взглянула на даму с легким удивлением. Есть ли у нее мать? Если у кого-то и есть мать, то именно у нее. До этой минуты ей не приходило в голову, что на свете остались люди, которые не слышали бы о ее матери. Леди Дестер была одной из старших маркиз – а Кэролайн лучше, чем кто-либо, знала, что бывают маркизы-мужчины и маркизы-женщины – и занимала высокое положение при дворе. Отец тоже в свое время пользовался широкой известностью, но, к сожалению, этот период закончился, потому что во время войны бедняга совершил несколько серьезных ошибок, а теперь еще и состарился, хотя и остался не последним человеком в обществе. Ах как отдыхает душа, когда вдруг удается встретить кого-то из тех, кто никогда не слышал о ее родителях или по крайней мере не связывал ее с ними!

Отношение к миссис Фишер сразу изменилось: дама вызвала едва ли не симпатию. Возможно, чудачки тоже пока ничего не знают. Когда в ответ на объявление леди Кэролайн написала письмо и в конце поставила великое имя Дестер, пронзившее английскую историю подобно кровавому копью, ибо его носители постоянно кого-то убивали, то ни на миг не усомнилась, что компаньонки сразу же поймут, кто она такая, и во время беседы в клубе на Шафтсбери-авеню тоже решила, что личность ее не вызвала вопросов, потому что у нее не попросили представить рекомендаций, как должны были бы.

Кэролайн слегка приободрилась. Если здесь, в Сан-Сальваторе, никто о ней не слышал, если можно на целый месяц спрятаться, стряхнуть прошлое, забыть приставания, грязь, бессмысленный шум, то, вполне вероятно, удастся как-то с собой справиться: подумать, прояснить сознание, прийти к каким-нибудь полезным выводам…

– Единственное, чего я жду от пребывания здесь, – проговорила она с воодушевлением, подавшись вперед, обхватив руками колени и глядя на миссис Фишер снизу вверх, потому что каменная скамья оказалась выше плетеного кресла, – это получить возможность подумать и прийти к какому-то выводу. И все. Желание совсем не чрезмерное, не правда ли? Только это, ничего больше.

Она смотрела на миссис Фишер и думала, что главное сейчас – за что-то ухватиться, найти точку опоры, перестать дрейфовать.

Миссис Фишер, продолжая сверлить собеседницу своими маленькими глазками, ответила тоном мудрой совы:

– Полагаю, что такая молодая особа, как вы, мечтает о муже и детях.

– Что же, это одна из проблем, которые я собираюсь обдумать, – миролюбиво ответила Кэролайн. – Только вряд ли она приведет к конкретному выводу.

– А пока, – заключила миссис Фишер и встала, ощутив холод камина сквозь юбку, – на вашем месте я не стала бы загружать мозг рассуждениями и выводами: поверьте, женские головы не созданы для мыслей, – а просто легла бы в постель и выздоровела.

– Я здорова, – возразила Кэролайн.

– Тогда зачем же всем сказали, что больны?

– Никому ничего подобного я не говорила.

– Значит, я напрасно взяла на себя труд сюда выйти.

– Но разве не приятнее выйти и обнаружить меня здоровой, чем больной? – осведомилась леди Кэролайн и лукаво улыбнулась.

Колдовская улыбка подействовала даже на миссис Фишер.

– А вы и впрямь милое создание, – отозвалась она почти благожелательно. – Жалко, что не родились полвека назад. Мои друзья любовались бы вами.

– Очень рада, что родилась значительно позже, – парировала леди Кэролайн. – Терпеть не могу, когда на меня смотрят.

– Абсурд! – Миссис Фишер вернулась в обычное суровое состояние. – Молодые женщины вроде вас только для этого и созданы. Для чего же еще, скажите на милость? К тому же мои друзья – это великие люди.

– Не люблю великих людей, – нахмурилась леди Кэролайн. – Совсем недавно произошел неприятный случай: власть имущие…

– А я не люблю современных молодых притворщиц, – перебила миссис Фишер таким же холодным тоном, как тот камень, с которого только что встала. – Такое поведение кажется мне жалким, да, поистине жалким и беспросветно-глупым.

Возмущенно шурша тростью по гравию, она удалилась.

– Наконец-то, – пробормотала Кэролайн и вернулась в удобное положение с головой на подушке и ногами на парапете. Когда кто-то от нее уходил, причина ни в малейшей степени ее не беспокоила.

«Тебе не кажется, что наша дорогая Лапочка становится капельку, самую капельку, необычной?» – спросила ее мать у отца незадолго до этого сумасбродного поступка, внезапного бегства в замок Сан-Сальваторе. В последнее время маркизу расстраивали странные высказывания дочери, постоянное стремление к уединению и попытки избежать общения со всеми, кроме – верный признак старения – совсем молодых мужчин, почти мальчиков.

«А? Что? Необычной? Ну и пусть будет необычной, если ей нравится. Женщине с ее внешностью позволены любые прихоти», – ответил тогда переполненный обожанием отец.

«Я тоже не возражаю, – кротко согласилась матушка. – А если бы даже возражала, разве это смогло бы что-нибудь изменить?»

Миссис Фишер пожалела, что понапрасну встревожилась относительно здоровья леди Кэролайн, и направилась через холл в свою гостиную. Трость стучала по каменным плитам с порожденной негодованием энергией. Нелепое притворство! Нестерпимое! Ничего не зная, ничего не умея, нынешние молодые женщины стараются выглядеть умными, отрицая все, что было в прошлом по-настоящему великого и ценного, в то же время превознося новое – каким бы дурным оно ни оказалось в действительности. Восстание обезьян. Да, обезьяны. Обезьяны.

А едва войдя в гостиную, достойная леди обнаружила нашествие других обезьян. В нынешнем расположении духа ничто не могло бы возмутить ее больше, чем представившаяся взору картина. Сидя в удобном кресле, миссис Арбутнот невозмутимо пила кофе, а за письменным столом, который миссис Фишер уже считала едва ли не священным, миссис Уилкинс что-то писала привезенной с Принц-Уэлз-террас драгоценной ручкой. За ее столом. В ее гостиной. Ее ручкой.

– Не правда ли, чудесный уголок? – сердечно проворковала миссис Арбутнот. – Мы только что его обнаружили.

– Пишу Меллершу, – так же сердечно пояснила миссис Уилкинс, подняв голову.

Как будто, подумала миссис Фишер, ей не все равно, кому пишет эта обезьяна. Как будто ей известно, кто такой Меллерш.

– Ему будет приятно узнать, что я добралась благополучно, – добавила миссис Уилкинс с соответствующим пейзажу и интерьеру оптимизмом.

Глава 11

Одних лишь царивших в Сан-Сальваторе восхитительных ароматов было бы достаточно для всеобщего умиротворения и согласия. Ароматы залетали в гостиную с крепостной стены, встречались с ароматами украшавших комнату цветов и, как казалось миссис Уилкинс, приветствовали друг друга безгрешным поцелуем. Разве можно обижаться и сердиться среди бесконечного благолепия? Разве можно в присутствии вечной красоты оставаться такой же жадной и эгоистичной, как в мрачном, темном Лондоне?