Элиза Найт – В главной роли Адель Астер (страница 7)

– Большая радость развлекаться с пьяницами и хулиганами.

Я качнула головой, хихикнула.

– Слишком ты серьезно к себе относишься, братишка. Настанет день, когда ты оглянешься назад и пожалеешь, что так мало развлекался.

Между бровями у Фредди пролегла глубокая борозда, и я приготовилась выслушивать тираду о том, как важно стремиться к цели и серьезно относиться к своему делу, но вместо этого услышала:

– Только сегодня.

Кажется, ресницы у меня взмыли до самых волос, так я была шокирована. Я ведь готовилась к препирательствам.

– То есть ты пойдешь?

– Один раз, не больше.

– Отлично. – Я опустила голову ему на плечо, похлопала по спине. Хлопковая рубашка мокрая от пота, пахло от него мылом и потом. Знакомый, домашний запах.

– Надеюсь, я об этом не пожалею, – пробормотал он.

Я отстранилась, заглянула ему в глаза.

– С какой радости ты должен жалеть о том, что после тяжелого дня решил отдохнуть?

Фредди с преувеличенной опаской вздохнул.

– Ты прямо как наш отец.

– Я что, предлагаю тебе кутить и дурачиться? – Я усмехнулась, дабы сгладить неприятное напоминание о том, что нашему отцу случалось злоупотреблять спиртным.

– И не допоздна, – продолжал торговаться Фредди – у него был вид дедушки, который велит ребенку не пить слишком много газировки.

Я широким жестом перекрестила сердце.

– Клянусь доставить тебя домой прежде, чем карета превратится в тыкву. – Я и сама не собиралась плясать до рассвета, потому что репетировать с недосыпу – сущий ад.

– Ты тоже, Делли. – Фредди поднял брови и посмотрел на меня так, что мне захотелось его треснуть.

Демонстративно закатив глаза, я ответила:

– Как скажешь, Плакса-Вакса.

Фредди пробормотал:

– Опять Плюшка-Веселушка меня воспитывает.

А потом побежал собирать свои вещи, я же поспешила в гримерную – поскорее стянуть рваные чулки и растереть мизинчик, на котором от порванного шелка осталась красная полоса. Танцовщицы из кордебалета шли к выходу, махали нам на прощание; я засунула туфли в сумку.

– Ах, чтоб тебя, – пробормотала я, заметив, как полегчало запястье – пропал браслет, который мама подарила мне в прошлом году на день рождения. Видимо, свалился во время репетиции.

Оставалось надеяться, что звенышки из белого золота заблестят в свете прожекторов. Занавес я отдернуть не успела – замерла, услышав дивные мелодичные звуки, сопровождавшиеся стуком каблуков по дереву. Точно попадая во все ноты, кто-то пел «Лестницу в рай» братьев Гершвин, изначально написанную для «Скандалов» Джорджа Уайта, но мы решили включить эту мелодию в «Хватит флиртовать». Кроме того, мы добавили еще две песни, место действия перенесли в Бурн-Лодж рядом с Мейденхедом и убрали некоторые американские идиомы, которые сложно было перевести. Не хотелось повторить историю «Анны Кристи», для понимания которой британцам едва ли не приходилось пользоваться словарем.

Мы с Фредди должны были петь «Лестницу» в первом действии, вместе почти со всей труппой и кордебалетом – я уже привыкла к их голосам. А вот этого сопрано еще не слышала.

«Я построю лестницу в рай / По ступенечке каждый день!» Каблуки топали в углу сцены, будто поднимаясь по лестнице, голос не умолкал. Тэп-тэп-слайд – я представила себе твирл точно в нужном месте, пока незнакомка пела про счастье. Темп все убыстрялся, я представляла, как она исполняет сложную комбинацию, которую без конца репетировал Фредди в такт строчкам о том, что он построит лестницу в рай. Заглянула за плотный занавес из бордового бархата – очень любопытно было узнать, кто это распевает на нашей сцене слова песни, которую мы с Фредди довели до совершенства.

В тени, подальше от света софитов, стояла девушка, которую я тогда встретила в уборной, – она вложила в танец всю душу, но ее не взяли. Я бы узнала ее где угодно. Моя копия, только повыше. Она, похоже, не отчаялась. Все движения и тексты выучила наизусть. Каждый шаг идеально совпадал с воображаемыми нотами, с музыкой, которую слышали лишь мы с нею – она звучала у нас в головах.

– Вайолет? – Я шагнула на сцену.

Она умолкла и развернулась так резко, что потеряла равновесие. Руки-ноги то попадали в свет прожектора, то нет, и это напоминало один комический номер из нашего водевиля.

– Поосторожнее! Еще не хватало, чтобы вы ногу сломали! – Я бросилась к ней, хотя и не успела бы подхватить, если бы она упала.

Вайолет встала прямо, с легкой улыбкой на губах.

– А это ж к удаче?

Я поняла, почему она мне так нравится.

– Да. Говорят, что началось все еще в Древней Греции: зрители так крепко топали от восхищения, что иногда ломали ноги.

Глаза у Вайолет расширились.

– Ну, я уж вряд ли чем так восхищусь, что сломаю ногу.

– Даже нашими с Фредди танцами? – поддразнила я ее.

Тут Вайолет явно смутилась – вспомнила, где она и с кем разговаривает. Я попыталась сглотнуть разочарование, ведь я лишилась подруги прежде, чем успела ею обзавестись.

– Простите, что помешала. – Вайолет потерла ладонями предплечья, явно собираясь сбежать. – Пойду дальше работать.

– Подождите. – Я протянула ей руку. – Вы за нами наблюдали?

– Простите. Это нехорошо, – ответила она тревожно.

Я волей-неволей вспомнила тот день, когда за нами с Фредди гонялись агенты Джерри, чтобы запретить нам выступать на сцене. А кто гоняется за Вайолет? Было в ней что-то такое… что именно, я никак не могла сообразить. Мне хотелось не просто ей помочь, хотелось еще и подружиться. Спросить, как она умудрилась выучить все тексты и движения, хотя и не репетировала со всей труппой. Вайолет обладала врожденным талантом – этим, видимо, она мне и напомнила меня саму.

Я сделала шажок вперед, пытаясь улыбнуться как можно более одобряюще.

– Чего ж тут нехорошего? Вы отлично справляетесь. Прекрасно подходите в кордебалет.

Вайолет повела плечами, лицо обмякло, руки опустились. Кажется, уже не так боится. По крайней мере, не думает, что я ее сейчас возьму за ухо и вышвырну вон.

– Я приходила на пробы, но, к сожалению, чем-то продюсерам не понравилась.

– Я помню. – Вайолет тогда старалась сильнее всех остальных, меня изумило, что ее не взяли.

Глаза у нее вспыхнули.

– Правда помните?

Я кивнула.

– Вы выступили ошеломительно. Я поговорю с директором, спрошу, не найдется ли для вас места. Если бы он услышал, как вы поете, и увидел то, что только что видела я, он с радостью взял бы вас в труппу.

Руки Вайолет взлетели к груди, ладонь к ладони.

– Огромное вам спасибо!

– Не за что. Надеюсь, вы любите трудиться. – Нужно уж сразу сказать ей правду. Это занятие не для слабаков. Да и те, кто не слабаки – и талантом не обделены, – порой жалеют, что не выбрали что-то другое.

– Я всю жизнь тружусь.

Я склонила голову набок, вгляделась в нее.

– Я тоже. – Я не стала распространяться о том, что порой мне хочется чего-то совершенно противоположного тому, к чему подталкивали меня мама, отец и даже Фредди.

Вы ничего не подумайте, я очень люблю танцевать. В танец я вкладываю сердце и душу – все, что во мне есть, я выражаю через пластику и движение. Но если в жизни тебе дано только выражать, а не действовать…

Тут Вайолет вернула меня в настоящее: она кубарем скатилась со сцены, будто боясь свалиться с ног, – как водевильные актеры после очень длинного представления.

– А вот таким пугливым на сцене не место! – крикнула я ей вслед, но она уже протиснулась в фойе, двери скрипнули, затворились.

Браслет я отыскала на краю сцены – сломалась застежка. Я, надо сказать, расстроилась. Браслет этот я любила. Засунув сломанное украшение в сумочку, я побрела за кулисы, миновав по дороге девицу из кордебалета – она скованно мне кивнула. Гладкий бронзовый лоб нахмурен, губы сжаты в тонкую ниточку. Только совсем вблизи я заметила слезы в ее темных глазах. Я ее окликнула, но она не ответила.

Она вышла из кабинета мистера Мура – дверь туда была плотно закрыта.

– Мистер Мур? – Я постучала.