Элисон Маклауд – Нежность (страница 93)
Кристина Фойл, владелица «У. и Г. Фойл лимитед» на Чаринг-Кросс-роуд, самого крупного книжного магазина в мире: «Я уверена, что эту книгу сочтут непристойной лишь те, кто ищет непристойности: психопаты и джентльмены странных наклонностей, которые околачиваются в отделах медицинской литературы книжных магазинов»262.
Ха!
Поэт и редактор журнала «Энкаунтер» Стивен Спендер: «Я буду рад оказать всю возможную поддержку „Любовнику леди Чаттерли“. Книга Лоуренса правдива, а правда, конечно, всегда грозна; те, кто подавлял эту книгу, сделали ее взрывоопасной… Если молодежь прочитает ее и примет к сердцу, то, возможно, избежит груза несчастья и вины, выпавших на долю кое-кому из предшествующего поколения»263.
В этот спендеровский момент Рубинштейн осознал нечто жизненно важное: он еще не обращался к молодежи…
Ну конечно! Молодежь! Не придумать лучшего свидетеля защиты, чем образованный представитель молодежи, прочитавший книгу, не испорченный ею и способный об этом рассказать.
Предпочтительно – молодая женщина…
Умная молодая женщина, способная авторитетно высказаться от лица своего поколения.
В идеале – католичка, чтобы нейтрализовать выпады католических епископов, которых непременно пригласит обвинение.
Смышленая, внушающая симпатию, свежая личиком и
Когда Майкл Рубинштейн оттолкнул стул и встал, Хватай тоже вскочил и помчался за хозяином, в дверь, по коридору, бешено скрежеща когтями по шахматному узору плиток пола.
В прошлом году Бернард Уолл объявил, что он в долгу у своего друга Майкла Рубинштейна, так как Рубинштейн консультировал его
Сейчас Рубинштейн прислушивался здоровым ухом к гудкам в телефонной трубке и чувствовал, что ему открывается миропорядок, как золотые крупинки, вымытые старателем в реке. Бернард захочет помочь, и он единственный, кто может помочь. Его дочь – та самая девушка. Других Рубинштейн не знал.
Экономка Уоллов сказала, что Бернард сейчас работает над переводом книги в Риме, но миссис Уолл можно найти в доме ее родителей в Западном Сассексе. Рубинштейн знал Барбару хуже, чем Бернарда, конечно, но…
– Барбара! – воскликнул он, когда она наконец взяла трубку; он уже почти отчаялся.
Она, переводя дыхание, объяснила, что работала в огороде матери.
– Очень мило с вашей стороны прервать свои земляные работы ради меня. Я уверен, что ваша матушка меня не поблагодарит, но я вас надолго не задержу.
Он осведомился о здоровье Бернарда и их дочерей. Бернардина уже выпустилась из Кембриджа? В этом самом году? Подумать только!
Барбара сказала, что ее дочь, вообще-то, прямо сейчас едет в «Колонию» и везет с собой бойфренда, он студент-историк на последнем курсе Кембриджа. Оказывается, парочка только что ездила смотреть выставку Пикассо в галерее Тейт. Уже в третий раз. Они несколько часов стояли в очереди, такой был ажиотаж, «а потом болтались среди покореженных тел Пикассо еще полдня!».
Барбара пожаловалась, что, вероятно, слишком стара и не понимает восторга по поводу этих картин. Она, честно сказать, во многом согласна с герцогом Эдинбургским.
– Вы слышали? Оказывается, на вернисаже он посмотрел на кое-какие из портретов и спросил, не пьет ли художник!
Рубинштейн хихикнул.
– Я знаю из надежного источника, что Ивлин Во завел привычку подписывать все свои письма: «Смерть Пикассо!»
Барбара ответила низким серебристым голосом:
– Скажу для протокола, что несколько лет назад я отправила Ивлину Во экземпляр одной из моих книг, только что вышедших. Насколько мне известно, после этого он объявил смерть и мне тоже!
Обмен светскими любезностями закончился. Рубинштейн нашел Барбару сердечной и освежающе прямой. Он рискнул:
– Я тут подумал, не захочет ли Дина сыграть кое-какую роль?
0691–0591-0491-0391-0291. Найди строку – десятилетие. Не позволяй порывам ветра времени запутать нити. 1915 год. Август.
Изгнанник опять там, в семейном автомобиле Мейнеллов. Он – лицо за удаляющимся задним стеклом машины. В мороси этого дня его рыжая борода больше всего бросается в глаза маленькой девочке. И не нравится ей. Ее отец, Персиваль Лукас, всегда гладко выбрит. На картинке в детской Библии рыжая борода – у дьявола. Кузине Мэри нравится их особый гость, а ей – нет. И ее куколке тоже не нравится. У особого гостя и его жены нет детей. Почему? Кроме того, ему нравятся змеи в Рэкхэм-коттедже, но змеи ужасно гадкие. Когда она смотрит на него, он сердито смотрит в ответ, но она еще маленькая, и у него глаза больше.
Рубинштейн поплотнее закрыл дверь телефонного закутка, потому что мимо протопотали всей толпой дети, преследуя бедного Хватая. «Дина…» – Барбара что-то говорила насчет Дины. Майкл не разобрал глухим ухом.
Он объяснил суть предстоящего процесса. Описал бедственное положение Лоуренса, покойного автора, бедственное положение книги и мужество издательства «Пингвин букс». Процесс начнется в октябре, сказал он, а это значит, что времени остается мало. Они с коллегами день и ночь работают над линией защиты.
И тут настало время для «вопроса на 64 000 долларов», как выражаются его американские друзья. Он постарался, чтобы голос звучал небрежно, но искренне и заботливо. Не согласятся ли Барбара и Бернард любезно одолжить ему Бернардину на день судебного заседания?
Из трубки донесся голос Барбары, как предупредительный удар палочкой по треугольнику в оркестре:
– Дину, вы говорите?
– Конечно, мы будем всячески заботиться о ней – и, возможно, она даже получит удовольствие.
– Майкл, боюсь, мне пора заканчивать разговор. Понимаете, я должна скоро забрать со станции Дину и Ника. В сущности, я уже опаздываю, а на небе собираются тучи. Вы очень любезны, что подумали о ней.
– Пожалуйста-пожалуйста. – Вообще-то, это он просил ее об одолжении. Что-то пошло не так. Жаль, что Бернард за границей. Что еще можно сказать? – Я очень надеюсь, что вы с Диной рассмотрите мою просьбу.
Он слышал, как Барбара роется в поисках карандаша. Она обещала, что запишет его номер и попросит Дину перезвонить.
– Нашла. ХЭМ девяносто три пятьдесят. Записала, – отрывисто, деловито сказала она. – А теперь прошу меня извинить, мне надо выезжать.
До него наконец дошло. Барбара не в восторге от того, что ее дочь проводит время среди уродцев Пикассо в галерее Тейт. В равной степени она не хочет, чтобы ее дочь стояла у всех на виду в суде и защищала скандальный роман.
Закон изменили, чтобы защитить литературные произведения, отличить их от садомазо-романчиков, выставленных на лотках книжников на всем протяжении Чаринг-Кросс-роуд. Суд над явно непристойным романом не привлек бы внимания, никто бы и бровью не повел, а вот этот процесс – поскольку касается литературного произведения – может не только собрать толпу, но и разозлить ее. В сущности, истеблишмент был бы совсем не против такого исхода. Кое-кто явно лишь приветствовал бы острую реакцию консерваторов.
Может быть, для Барбары Уолл это совсем не такое простое дело, как надеялся Рубинштейн.
Устроить из Лоуренса показательный пример, провести черту, сохранить статус-кво. Позиция генеральной прокуратуры напомнила Рубинштейну увиденное однажды на Риджент-стрит, когда кучка мальчиков из частной школы набросилась на тощего мальчишку, ученика государственной школы, в дешевом блейзере.
Рубинштейн знал: Барбара Уолл каким-то образом почувствовала, что дело опасное, и что бы ни сказал ее муж, мнение матери весомее, когда речь идет о дочери. Барбара не хотела, чтобы ее ребенок оказался в центре публичного и неблагожелательного внимания. Рубинштейн решил, что ее можно понять.
Назавтра Дина не позвонила. Рубинштейн цеплялся за обрывки оптимизма до вечера, когда Хватай, измученный детьми, свернулся у его ног и заскулил.
За окном кабинета в чернильной темноте неба взошла мрачная луна.
Наутро, с первой почтой, в «Гейблз» принесли большой конверт. Рубинштейн собирался выезжать к себе в контору, в Грейз-Инн, хотя и с опозданием. Но, вскрыв конверт, он тут же вернулся к себе в кабинет.
К его удивлению, из конверта выпали фотокопии двух рассказов, оба авторства Лоуренса. Точнее, это оказались две версии одного рассказа.
Первый был из очень старого выпуска «Инглиш ривью», от 1915 года, и назывался «Англия, Моя Англия». Рубинштейн слышал об этом рассказе, хотя и не мог бы похвалиться, что читал его. Вторая пачка листов оказалась другим вариантом того же рассказа, озаглавленным «Англия, моя Англия». От руки была приписана дата: 1924 год. Слово «моя» утратило заглавную букву, но сам рассказ стал длиннее на несколько страниц. Кто же прислал его и зачем?
Между двумя рассказами обнаружилось письмо, длинное письмо, от Барбары Лукас Уолл. Как неожиданно. По поводу чего это она хочет излить душу? Он сел за письменный стол, расстегнул плащ и раскурил трубку.
Первая версия «Англии, моей Англии» вышла за тринадцать лет до «Любовника леди Чаттерли». Какое она может иметь отношение к нынешнему делу? Рубинштейн встал, подбросил угля в камин и снова сел читать письмо Барбары. Что же произошло после его телефонного звонка?