Листы бумаги были исписаны от руки, размашистым почерком, синими чернилами, с сильным нажимом, словно плотину прорвало.
6 сентября 1960 года
Уинборн
Грейтэм
Дорогой Майкл!
Вероятно, Вы догадались, что я попросила Дину не звонить. Я хотела бы объяснить свое решение.
Ситуация, которой касается ваша просьба, намного сложнее, чем кажется. Вы, конечно, не могли об этом знать. Окажите мне любезность и прочтите последующие страницы. Мы считаем Вас своим другом, и я хотела бы, чтобы Вы нас поняли. Я знаю, что Бернард чрезвычайно благодарен Вам за дружбу и поддержку.
В качестве объяснения прилагаю рассказ Дэвида Герберта Лоуренса «Англия, моя Англия». Возможно, Вы знакомы с ним в том или ином виде. Две его редакции скажут больше, чем любые мои слова.
Прочитав, Вы, возможно, заметите главное сходство. «Маршаллы» списаны с моих родных, Мейнеллов, семьи моей матери – и моей семьи, конечно, тоже, – какой она была во время Первой мировой войны. Тогда – как и сейчас – мы жили в Лондоне и в загородном имении в Сассексе. Разумеется, мои бабушка и дедушка, Уилфрид и Элис Мейнелл, уже скончались, но моя мать, их дочь Мэделайн Мейнелл, в замужестве Лукас, жива и здорова, ей сейчас около 80 лет!
Я была еще маленьким ребенком, когда Лоуренс с женой жили у нас в имении. Они прожили здесь около полугода. За это время Лоуренс создал окончательный вариант романа «Радуга» и «Англию, мою Англию». Обычно он для перепечатывания рукописей пользовался услугами моей тети Виолы и друга семьи Элинор Фарджон, но в конце того лета он собственноручно перепечатал «Англию, мою Англию», судя по всему – втайне, незадолго до того, как покинул нас навсегда. Больше никто из нашей семьи его ни разу не видел.
Мало кто из читателей Лоуренса задумывается о предыстории этого рассказа, да и с какой стати. Рассказ «Англия, моя Англия» наконец освободился от груза людей и мест, которые вдохновили его создание. Он продолжает жить собственной жизнью. У него своя судьба. Но когда-то все связанное с рассказом было чудовищно сложно.
Вероятно, я должна оговориться, что наша семья всегда питала глубочайшее уважение к свободе письменного слова; мы просто не ожидали, что наши убеждения будут так сурово испытываться.
Как понимает любой прирожденный читатель, писатели часто заимствуют внешние черты своих героев из окружающего мира и наполняют эти оболочки эктоплазмой выдуманных чувств и мотивов. И все равно, прочитав две версии рассказа, Вы, несомненно, поймете, какую боль и унижение испытала моя семья, ознакомившись с рассказом по его публикации осенью 1915 года, вскоре после отъезда Лоуренса.
Все это было очень давно. Но у времени глубокие карманы.
Моя мать, Мэделайн, неведомо для себя послужила прототипом «Уинифред» обеих версий. Мой отец, погибший на Сомме вскоре после публикации первой версии, стал прототипом Ивлина в первой версии; во второй его переименовали в Эгберта. Я полагаю, переименование вызвано тем, что в «Эгберт» слышится отзвук имени «Берт», уменьшительного, которым звали Дэвида Герберта Лоуренса в юности.
Ивлина-Эгберта, героя рассказа, приводит на фронтполная неудача его брака с Уинифред. Тогдашний литературный мир увидел в этом некую глубинную истину о семейной жизни моих родителей, которую Лоуренс, разумеется, наблюдал, живя в Грейтэме. Я прочитала рассказ, будучи подростком, и даже я какое-то время задавалась вопросом, действительно ли это было одной из причин, по которой отец ушел на войну. Дело в том, что он был значительно старше большинства ушедших на фронт в 1914 году, а женатых, как вы, возможно, помните, не призывали вообще до 1916-го.
Все детали рассказа имеют пугающее, почти полное внешнее сходство с реальностью. И в то же время нет. Именно в этом его опасность.
Как и Ивлин-Эгберт, мой бедный отец умер от смертельной раны в бедро на Сомме в июле 1916 года. К счастью, никто не рубил тесаками его лицо, как описано в первой версии рассказа (из второй версии этот момент был убран). Я считаю, что этот образ – уничтожение лица – реализация ненависти Лоуренса к самому себе; в изувеченном человеческом облике, проступившем из-под красивого лица, отражена его собственная неблаговидная натура. В конце концов, разве можно полностью отделить автора от его творений?
Я, сама в некоторой степени писательница, очень в этом сомневаюсь. По-моему, к портрету Ивлина-Эгберта примешана значительная доля желчи и зависти Лоуренса. Однако я не отрицаю, что рассказ обладает странной силой.
Те, кто знал нас или о нас в то время, как правило, не помнили одного: Лоуренс почти не был знаком с моим отцом. Мои дед и бабушка, а также тетя Виола приняли Лоуренсов с распростертыми объятиями и открытыми сердцами, но отец был в учебном армейском лагере большую часть времени, которое Лоуренсы провели с нами. Рассказ создает впечатление, что автор был близко знаком с моими родителями, но на самом деле Лоуренс почти не встречался с моим отцом. Он лучше знал мою мать, Мэделайн, но по большей части – как старшую сестру своего литературного друга, моей тети Виолы.
Трудно описать, что значит пасть жертвой литературного произведения, тому, кто никогда этого не испытывал. Тебя, беспомощного, пересоздает мрачное воображение другого человека – вылепливает заново чужая воля. Слова на странице сами наделяют себя причудливой властью и могут обладать черной магией.
Жертвам диффамации часто походя напоминают о непреодолимой силе истины, и вполне обоснованно. Но эта сторонняя воля, темная фантазия клеветника оставляет след в воздухе, наподобие дыхания, что клеветнику отлично известно. Тебя словно преследует призрак. Отпечатки его пальцев пятнают окна твоего дома, но внутри все вроде бы нетронуто. Нет явного ущерба, на который можно было бы сослаться.
Иногда мне кажется – в случаях, когда образы искажены безответственно, но убедительно, – что в таком предательстве проступает действие вражьей воли. Но прошу не воспринимать эти слова всерьез. Я выросла в стране фей, в заколдованном лесу Рэкхэм-Вуд, и временами он все еще со мной!
Я действительно задумывалась когда-то, вопреки всякому здравому смыслу, не потому ли моего отца ранило в бедро, что сначала Лоуренс выдумал эту рану. Возможно, ему самому казалось, как казалось кое-кому из нас, что он каким-то образом вызвал это событие к жизни, столь живо описав его в рассказе, – за полгода до того, как мой отец получил рану и умер от нее.
Насколько мне известно, после безвременной смерти моего отца Лоуренс некоторое время ощущал свою вину за рассказ и за ущерб, нанесенный нашей семье. Но этих чувств хватило ненадолго. Пять лет спустя, работая над второй версией рассказа, он дополнил его, в результате чего моих родных и наше имение в Сассексе стало еще легче узнать!
Все эти мысли пронеслись у меня в голове вчера, когда Вы спросили по телефону, не соглашусь ли я «одолжить» нашу дочь – внучку Мэделайн и Перси, – чтобы спасти Лоуренса. Меня словно громом поразило.
Мы с сестрами фигурируем в рассказе как маленькие дети, чуточку моложе, чем мы на самом деле были, когда Лоуренсы жили в Грейтэме. Детям у Лоуренса столько лет, сколько было нам на момент ужасного происшествия с моей старшей сестрой, описанного в рассказе. Я в обеих версиях малышка «Барбара», – очевидно, я недостаточно зажгла воображение писателя, чтобы сподвигнуть его придумать мне новое имя! Наш Рэкхэм-коттедж стал «Крокхэм-коттеджем». В рассказе он в точности такой, как был тогда. И вообще этот рассказ может служить путеводителем по нашему имению.
Моя бабушка Элис была кроткая душа. Поэтому всюсемью так впечатлило, когда она запретила нам отныне произносить имя Лоуренса. Что еще она, бедняжка, могла сделать? Ни автор, ни издатель не согласились снять рассказ из печати. Он глубоко ранил нас – и эта рана вскрылась снова, когда Лоуренс опубликовал переработанную версию в 1922 году в Америке и потом в 1924-м в Британии, в новом сборнике, выпущенном Мартином Секером. (Секер когда-то даже был помолвлен с моей тетей Виолой!)
Друг семьи, юрист, утверждал, что у нас есть все основания подать иск за клевету, но так ли это? Все знали, что этот рассказ – «про» Мейнеллов, и особенно – про предположительно распадающийся брак моих собственных дорогих родителей, Мэделайн и Перси. Но Лоуренс же не называет нас по именам, ведь правда? К тому же это рассказ, художественное произведение.
Дело не только в том, что мой отец выведен как человек слабый, не имеющий цели в жизни. С моей старшей сестрой Сильвией (в рассказе она Джойс), как я уже упоминала, произошел ужасный несчастный случай – когда она была еще совсем ребенком, за два года до приезда Лоуренсов в Грейтэм. Она чуть не умерла.
Мои родные и не догадывались, что Лоуренсу известны подробности. Возможно, он расспросил наших друзей. Для моей семьи это был глубоко личный и очень болезненный эпизод. Правду сказать, среди моих первых детских воспоминаний – обеспокоенное лицо матери в окне автомобиля, отбывающего из Грейтэма, чтобы доставить лихорадящую сестру в Лондон. Я чутьем понимала, что, может быть, больше никогда ее не увижу.
Мой отец погиб через несколько месяцев после первой публикации, но, несмотря на это, Лоуренс во второй редакции рассказа приложил дополнительное усилие, чтобы сделать его персонажа еще более жалкой фигурой. В его изводе отец был виноват в несчастном случае.
