«– Ой, папочка, папа, папа!
Ее напугал вид крови, хлещущей у нее из колена.
– Упала на серп – ты резал как раз здесь траву, так он и валяется с тех пор, – сказала Уинифред, с горькой укоризной глядя ему в лицо, когда он нагнулся ниже»264.
Сестра в самом деле порезала ногу о косу, брошенную в траве. Такова была суть несчастного случая. Во второй версии рассказа косу оставил в саду персонаж, прототипом которого послужил мой отец. Мало кто знал, что в это время отца даже не было в стране. Однако наша семья не собиралась взваливать вину на человека, который в самом деле бросил косу – прискорбная случайность, – или изливать свои обиды на публику.
Бабушка запретила своей дочери, моей матери Мэделайн, читать какую-либо из версий рассказа, но он продолжал служить источником непреходящей боли для бабушки, дедушки и других родственников каждый раз, когда рану и почти смертельную травму Сильвии подвергали «критическим разборам» в прессе.
Даже я когда-то задавалась вопросом, не скрывает ли чего-то старшее поколение. Однажды в юности я по неведению бросила это глупое обвинение в лицо семье, чем, конечно, лишь обострила боль моей матери. Видите, как просачивается яд? Мой отец был прекрасным семьянином и пользовался всеобщей любовью.
Лично я считаю, что, создавая персонаж с обликом моего отца, Лоуренс прикрывался им, как маской, чтобы выразить собственную беспомощность и «паралич» – психологический, духовный и в особенности сексуальный. В его книгах постоянно возникает образ «бесполезного самца», вплоть до сэра Клиффорда Чаттерли, бессильного и запертого, как зверь в клетке, в своем инвалидном кресле. Уверяю вас, если бы отец вернулся с войны в инвалидном кресле, он был бы каким угодно, но не бесполезным. Он был бы полон сил и всеми обожаем.
Мы не знаем, успел ли он прочитать рассказ до своей гибели. В армии многие читали «Инглиш ривью». Этот журнал часто пересылали на фронт, в окопы. Конечно, вы понимаете: мы, родные Перси, всем сердцем надеемся, что он его так и не увидел. Он был чувствительным и любящим человеком, и рассказ глубоко ранил бы его.
Я также не знаю, читала ли этот рассказ моя мать, Мэделайн, или же повиновалась запрету своей матери. Если честно, я так и не набралась мужества спросить. Я всегда боялась вторгаться в границы ее скорби.
Я подозреваю, что моя сестра Сильвия (девочка в рассказе, жертва несчастного случая) прочитала его, когда мы были подростками. Надеюсь, что нет, но она всегда смело встречала невзгоды. Ее описание, сделанное Лоуренсом, омерзительно. Моя сестра никогда не была «калекой» – ни телом, ни духом. Ничто не может быть дальше от истины. Она всегда служила для нас примером и вдохновением. Сейчас она уже сама мать семейства.
Моим старшим родственникам оставалось только притвориться – в основном друг перед другом, – что они незнакомы с Лоуренсом. В сущности, после всего, что произошло, и впрямь кажется, что они его никогда не знали по-настоящему.
Лишь сегодня я рассказала Дине, что Лоуренс и Фрида не только бывали у нас в Грейтэме, но и жили, как друзья, в коттедже моей тети Виолы примерно полгода; что Лоуренс был принят у нас в семье как свой. Дину это отчасти потрясло. Она всегда считала нашу «Колонию» своим главным домом и до сих пор была уверена, что знает в нем каждый уголок и каждую связанную с ним историю.
Говорят, Лоуренс умело обращался с детьми. Я его едва помню, но, по рассказам взрослых, я единственная из всех детей в семье относилась к нему с неизменной враждебностью. Возможно, я была мудра не по годам! Надо сказать, что он оказал огромную услугу моей кузине Мэри и ее матери, моей тете Монике: он был репетитором Мэри и всего за три или четыре месяца подтянул ее весьма плачевное образование до такого уровня, что она смогла сдать вступительные экзамены в школу Святого Павла для девочек.
Вся эта история навела моих старших родственников на мысль, что они в каком-то смысле поранились о косу, которую сами же и подбросили, пригласив Лоуренса в «Колонию»; что они, как дети, проявили глупую беспечность.
После Лоуренса мы уже никогда не были так беззаботны. Не знаю, обрели ли мы в полной мере свою прежнюю веру, свое прежнее доверие к миру. Я не исключаю, что в XX веке мы стали менее расслаблены, более замкнуты. Если можно сказать, что «наше время» когда-нибудь было, то оно кончилось с публикацией «Англии, моей Англии» и похвалами критиков, которые сочли этот рассказ одним из первых произведений, обличивших безумие Первой мировой войны. Возможно, наше время ушло вместе с Англией, по которой скорбел Лоуренс. Воистину, он обозначил ее кончину на нашем маленьком участке Сассекса. Во всех отношениях, которые что-то значат, наша «Колония» и была его Англией.
Мой дядя Фрэнсис до сих пор именует Лоуренса «пригретой на груди змеей», но мне не кажется, что бабушка, Элис, пыталась его демонизировать. Она просто хотела, чтобы ей позволили забыть.
Как бы то ни было, в рассказе есть несколько бесспорно прелестных мест, особенно во второй редакции. Это прекрасная элегия навеки ушедшей Англии.
Сегодня я показала Дине оба варианта рассказа. Я была вынуждена, из-за Вашей просьбы, но я рада, что Дина теперь знает. Я смутно предполагала, что она, возможно, уже прочитала этот рассказ в Кембридже, но нет, она изучала только романы и стихи Лоуренса, но не рассказы.
Дина сообщила, что Эдвард Морган Форстер читал им лекцию о Лоуренсе, и, возможно, в своих рекомендациях и в своих умолчаниях он также избегал воспоминаний и упоминаний о Лоуренсе и Грейтэме. Мама говорит, что Форстера видели, когда он однажды рано утром, еще до свету, уходил из имения пешком. Накануне вечером в большом доме слышали, как Лоуренс ссорится с Форстером, выкрикивая ужасные, ранящие слова. Слишком тонкие стекла в окнах!
Мы понимаем всю важность этого судебного процесса для издательства «Пингвин» и причины, по которым Вы хотите выставить Дину в качестве свидетеля. Боюсь, однако, что в этом случае мы не можем помочь Вам (или Д. Г. Лоуренсу). Как вам известно, моя мать, Мэделайн, еще жива, но не слишком крепка здоровьем. Мы не хотим ее травмировать. Она нам очень дорога. Я знаю, что Вы поймете.
Мы с Диной согласились ничего не говорить ей о Вашей просьбе. Мы хотим избавить ее от воспоминаний о рассказе и печальной памяти о Лоуренсе. Мне кажется, она когда-то к нему хорошо относилась.
Мы с Диной всецело сочувствуем Вашей борьбе с цензурой и желаем Вам всяческого успеха в суде. Я также не упускаю из виду того факта, что Лоуренс мужественно и неустанно писал вплоть до самой своей смерти.
Заканчивая письмо, я слышу нежный крик совы в саду. Этот утешительный звук памятен мне с детства. Моя мать читает у огня. Дядя Фрэнсис развлекает нас милыми (хотя и часто повторяющимися!) рассказами из прежних дней. Дина и Ник поджаривают на огне лепешки для всех нас. Ник, похоже, остается у нас до начала учебного семестра. Я отвела ему и Дине соседние спальни – я очень современная мать! Дина надеется вскоре найти работу редактора. Она говорит, что начала писать роман. Бернард винит в этом мою родню!
Ваша, с наилучшими пожеланиями,
Майкл Рубинштейн выдохнул, вернул письмо в конверт, однако не покинул дом, чтобы отправиться в Грейз-Инн. Вместо этого он пошел по коридору в гостиную и выбрал из стопки пластинок с записями концертов адажио соль минор Альбинони. Но когда Альбинони зазвучал из колонок, Хватай вскочил на ноги и завыл, проникшись изысканным страданием скрипок.
Бедный пес, подумал Рубинштейн. Он пытается совладать с наплывом чувств.
В гостиную заглянула, морщась, жена Рубинштейна. Ее лицо недвусмысленно говорило: «Умоляю, сделай, чтобы это прекратилось».
Он раскаялся, встал и снял иглу проигрывателя с пластинки.
Уходя, жена оглянулась:
– Ты специально надел котелок?
Он пощупал голову:
– А!
Снова в кабинете, уже без шляпы, Рубинштейн взял две версии рассказа и опустился в потрепанное кресло. Сначала он прочитал вторую версию, более длинную из двух «Англий». Его собственный дом265 – дом Годфри Маршалла, то есть, напомнил себе Рубинштейн, Уилфрида Мейнелла, деда Барбары, – стоял, отступая от дороги, неподалеку от крохотной церковки посредине почти вымершего селения – поместительный старый фермерский дом в глубине пустого двора, заросшего травой266.
Рубинштейн читал, и ему казалось, что перед ним открывается вся «Колония», как ярко освещенная диорама старинной деревушки, в которую он вглядывается сквозь толщу времени. Вот длинный амбар или хлев, где жили коровы или свиньи до того, как он уже в переделанном виде приютил Лоуренса. Вот, в залитой солнцем лощине, Рэкхэм-коттедж – его земли граничат с клочковатой травой общинной земли, где кишат змеи. Вот молодая Мэделайн Лукас зовет детей с порога домика, и малютка Барбара, переваливаясь на пухлых ножках, бежит за сестрами. Вот их отец, Перси, сколачивает доски, строя мостик.
Действительно, рассказ Лоуренса был удивительно живым; он передавал ощущение мира, который вот-вот, словно маятник, остановит рука войны.
Мысленно Рубинштейн протянул руку и снял крышу со старого усадебного дома. Вот Дина, свернулась калачиком на коврике у пылающего камина и впервые читает про поместительный старый фермерский дом в глубине пустого двора, заросшего травой267, и про Крокхэм-коттедж268, где когда-то жили ее бабушка и дедушка; где играли дети в высокой траве.
