Елисей Медведев – Белый беспредел. Новое равновесие (страница 3)

– В условиях кризиса, доктор, эта разница перестаёт иметь значение, – сказала Изабель Мерсье. Её взгляд был не злым, а печальным. Как у патологоанатома, констатирующего причину смерти.

– Система, которой мы все доверяли, дала сбой. И система, по своей природе, ищет причину. Слабейшее звено. Человеческий фактор.

Игорь встал. Медленно, чтобы не опрокинуть кресло. Его движения были сдержанными, но каждый мускул был напряжён, как трос.

– Сейчас, – произнёс он, отчеканивая каждое слово, – не время искать виноватых. Сейчас время тушить пожар. В Париже люди застряли в метро. Во Франкфурте через три часа может повториться тот же сценарий. Вы хотите протоколы? Данные? Возьмите их! Весь наш сервер открыт. Но потом. Сначала дайте нам работать.

Американец покачал головой, будто наблюдая за ребёнком, который не понимает правил игры.

– Вы не понимаете, мистер Серов. Доверие – это основа. Раз вы не смогли обеспечить прозрачность тогда, почему мы должны доверять вашим прогнозам сейчас? Ваша модель «Ариадна» – ключевой инструмент для предсказания следующих точек отказа. Но инструмент, в калибровке которого мы сомневаемся, хуже, чем отсутствие инструмента вообще.

Игорь понял. Это был не допрос. Это был приговор. Им выносили его заранее. Катастрофа искала виноватых, и система, холодная и безликая, указала на них. Двух учёных, которые оказались слишком близко к эпицентру, которые видели слишком много и при этом не смогли предоставить миру удобных, разжёванных ответов.

– Каково ваше решение? – спросила Анна. Её ярость схлынула, оставив после себя ледяную пустоту. Она вернулась в состояние оператора, запрашивающего диагноз.

Француз обменялся взглядами с американцем и профессором Мерсье.

– До выяснения всех обстоятельств, доступ к ядру модели «Ариадна», к сырым данным текущего кризиса и к каналам прямого управления инфраструктурой для вас ограничен. Вы будете работать в консультативном режиме, через утверждённых операторов. Ваши рекомендации будут рассматриваться комитетом.

Консультативный режим. Это означало, что они будут говорить, но их слова будут фильтровать, проверять и, скорее всего, игнорировать. Их отстраняли от рычагов в момент, когда каждый рычаг мог спасти тысячи жизней.

– Кто эти «утверждённые операторы»? – глухо спросил Игорь, всё ещё стоя.

– Специалисты, которые не были замешаны в… неясностях с данными, – сказал американец.

Их выводили из зала тем же путём. Лифт. Безмолвный спуск. Алена Фабр шла рядом, её каблуки отбивали чёткий, безэмоциональный ритм по полированному полу.

– Вас проводят в резервный ситуационный центр. «Там есть всё необходимое для консультативной работы», —сказала она, не глядя на них.

Резервный центр оказался комнатой без окон, размером с гостиничный номер. Три монитора, два телефона, кофе-машина. И тишина. Гробовая тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции. Здесь не было карты Парижа в реальном времени. Не было живого пульса катастрофы. Здесь был карантин.

Дверь закрылась за Фабр. Игорь несколько секунд просто стоял, уставившись в глухую стену. Потом резко развернулся и с силой швырнул свою безымянную пластиковую карту доступа на стол. Та с треском отскочила и упала на пол.

– Чёрт! – вырвалось у него. Не крик, а сдавленный, хриплый выдох ярости и бессилия.

Анна подошла к центральному монитору, включила его. Запросила доступ. На экране появилось окно с жёлтым восклицательным знаком: «Уровень доступа: «Наблюдатель». Только просмотр утверждённых сводок».

Она откинулась в кресле, закрыла глаза.

– Они не поверили нам, – прошептала она.

– Они предпочли поверить в теорию заговора или в нашу глупость. Потому что это проще. Проще, чем признать, что система настолько хрупка, что её может обрушить падение температуры на шесть градусов.

– Они ищут клапан для выпуска пара, – сказал Игорь, наконец оборачиваясь к ней. Его лицо было искажено гримасой отвращения.

– Людям нужен виноватый. Наука, данные, сомнения – это слишком сложно. Им нужна простая история: два учёных что-то скрыли, поэтому мир погрузился во тьму. И теперь герои-чиновники всё исправят.

Он подошёл к окну, которого не было, упершись ладонями в холодную стену.

– А что, если они правы? – неожиданно тихо спросила Анна.

Игорь обернулся.

– В каком смысле?

– Что если мы что-то упустили? Не скрыли, а… недоглядели. В тех самых сырых данных. Алгоритм «Ариадны» искал закономерности в климате. Но что, если он наткнулся на что-то иное? На сигнал, который мы приняли за шум? И теперь этот шум… материализовался.

Она открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде была не паника, а жуткая, леденящая догадка.

– Они ограничили нам доступ к данным, – медленно сказал Игорь, подхватывая ход её мысли.

– Но у нас же есть…

– Локальные копии. Да. Не все. Только то, что успели выгрузить до отъезда в Париж. И то, что было в наших личных полевых журналах. Не сырые массивы, а наши заметки. Наши сомнения.

– Ты хочешь перепроверить? Сейчас? Когда там… – он махнул рукой в сторону стены, за которой был погружённый в хаос мир.

– Я хочу понять, в чём нас обвиняют. По-настоящему. И если мы найдём то, что упустили… может быть, это и будет тем самым рычагом, чтобы остановить каскад. Или доказать, что остановить его уже нельзя. Но это будет правда. Наша правда.

Игорь молча смотрел на неё. Эта женщина, только что публично обвинённая в непрофессионализме, думала не об оправдании, а о решении. В её глазах горел тот самый холодный огонь, который он когда-то в ней ценил и который сейчас немного пугал.

– Хорошо, – кивнул он. – С чего начнём?

– С самого начала. С первой аномалии. Гренландия, станция «Феникс». Ты вёл полевой журнал в бумажной тетради. У тебя она с собой?

Игорь удивлённо поднял бровь, затем медленно потянулся к внутреннему карману своего походного жилета, который не снимал с момента начала кризиса. Он вытащил не потрёпанную тетрадь, а небольшой, в прочном водонепроницаемом корпусе, планшет.

– Скан. Все журналы. Привычка параноика, – хрипло усмехнулся он.

– Бумага может намокнуть.

Он подключил планшет к одному из мониторов. Экран ожил, заполнившись знакомыми файлами. Внезапно, один из телефонов на столе резко зазвонил. Старый, проводной аппарат с зелёным светящимся диском.

Игорь и Анна переглянулись. Этот телефон не был подключен к общей сети. Он звонил напрямую.

Игорь снял трубку.

– Серов.

Голос в трубке был искажён, будто пропущен через несколько слоёв шифрования, но женский тембр угадывался. – Не пользуйтесь каналами центра. Они под наблюдением. Вашу изоляцию решили сделать абсолютной. Через час придут за вашими личными устройствами. Под предлогом «очистки от потенциально скомпрометированных данных».

– Кто это? – резко спросил Игорь.

– Друг. Тот, кто верит в вашу «недостаточную прозрачность». У вас есть пятьдесят семь минут. Найдите то, что ищете. Или убедитесь, что искать нечего. Координаты для передачи данных будут отправлены на этот терминал пакетом через сорок минут. Не прозевайте.

Щелчок. Гудки.

Игорь медленно положил трубку.

– Нас хотят полностью обнулить, – сказал он, и в его голосе впервые за весь день прозвучала не ярость, а что-то похожее на азарт.

– Отнять даже память.

Анна уже лихорадочно работала с планшетом, выгружая файлы на защищённый внешний накопитель, который всегда носила с собой на шее, как талисман.

– Тогда нам нужен не просто анализ. Нам нужна улика. То, что они так боятся, что мы найдём. Или то, что мы должны найти, чтобы понять, во что ввязались.

Она открыла файл с пометкой «Феникс. Аномалия-1». На экране появились графики температуры и давления, но не обычные. Кривые вели себя не как природные явления, а как чья-то ЭКГ – с чёткими, почти ритмичными всплесками в узком диапазоне низких частот.

– Смотри, – Анна приблизила изображение.

– Это не шум. Это повторяющийся сигнал. С периодом в семнадцать часов, тридцать две минуты. Мы списали это на сбой в питании сенсора или на резонанс в корпусе от ветра.

– Но ветер не дует с такой точностью, – пробормотал Игорь, вглядываясь. – И сбой в питании дал бы хаос, а не чистую синусоиду.

– Именно. И вот что странно… – Анна переключила файл.

– Та же частота. Но уже не в Гренландии. Антарктида, станция «Восток-2». Через три месяца после гренландской записи. Сдвиг по фазе, но период тот же.

Она открыла третий файл. Шпицберген. Тот же сигнал, но слабее. Четвёртый – высокогорная обсерватория в Андах. Пятый – глубинный буй в северной части Тихого океана.

Они молча смотрели на экран. На карте мира, которую Анна быстро набросала в отдельном окне, замигали пять точек. Разбросанные по планете, в самых негостеприимных местах. И в каждой – один и тот же тихий, настойчивый пульс.

– Это не климат, – наконец сказал Игорь. Его голос был пустым.

– Это… эхо. Эхо чего-то одного.

– Или сигнал, – поправила Анна.