Элис Кова – Танец с Принцем Фейри (страница 29)
Ральша оказывается девочкой по возрасту не старше Рафа, с длинными темно-фиолетовыми кудрями в противоположность его коротким каштановым волосам. Увидев мальчика, она с визгом бросается ему на шею. Они явно неравнодушны друг к другу, но я не собираюсь лезть в отношения юных влюбленных и о чем-то их предупреждать. Возможно, фейри умеют избегать любовных ловушек, в которые попадаем мы, люди. Да и как бы то ни было, их ошибки меня не касаются.
Раф что-то объясняет ей, хлопая ресницами. Ральша исчезает в доме и вскоре возвращается с плащом. Раф чмокает ее в щеку, подмигивает, и Ральша тает в дверном проеме прежде, чем горничная, которую я видела раньше, позовет ее обратно внутрь. Раф направляется в мою сторону.
– Вот, держите. Это отличный плащ. Мама Ральши – лучшая портниха в Песнегрёзе. Ральша говорит, что у нее даже есть зачарованный ткацкий станок, который может вплетать в ткань невидимые нити.
– Если нить невидимая, как узнать, что она вообще там есть? – усмехаюсь я.
Раф слишком долго раздумывает над ответом, и я ухмыляюсь еще шире. А он показывает мне язык.
– Если она говорит, что нить есть, значит есть. – Ах да, фейри ведь не способны лгать. – А теперь повернитесь, я помогу вам его надеть. – Он поднимает плащ.
– Какая услужливость. – Тихо рассмеявшись, я поворачиваюсь к нему спиной.
– Ну я ведь говорил, что лучший гид… – Он резко замолкает, а я вздрагиваю, понимая, что он увидел. Дурацкое шелковое платье с идиотскими вырезами спереди и сзади. – Откуда это, мисс? – Он прижимает маленький пальчик к моему позвоночнику между лопатками.
Он всего лишь ребенок и не понимает, что невежливо вот так расспрашивать людей о самых безобразных шрамах.
– Не помню, – бормочу я, и во рту появляется металлический привкус. Но не только из-за лжи. В тот день я попробовала кровь на вкус, потому что из-за криков и побоев прикусила язык. А в память врезался запах горящей плоти. – Он всегда был там, еще с детства. С тех пор как я была не старше тебя.
– Выглядит ужасно, – фыркает он. – Наверное, вы очень крепкий человек, если вынесли такое и с вами до сих пор все хорошо.
Набросив плащ на плечи, я чувствую себя гораздо менее обнаженной. Мои самые уродливые тайны вновь упрятаны под броню ткани.
– Мне нравится так думать.
– Хорошо. Вам нужно быть сильной, чтобы выжить среди фейри, – улыбается он, и мы вновь выходим на улицу.
Через несколько минут мы добираемся до таверны, и слуха касаются обжигающе знойные напевы отлично настроенной скрипки. Лихорадочный барабанный бой задает энергичный темп другим исполнителям. Над ними парит флейта, соединяя мелодию воедино, и весь беспорядочный набор звуков превращается в захватывающую дух песню.
– Что это за место? – шепчу я.
– «Орущий козел», – ухмыляется Раф. – Вы просили музыку. Во всех землях фейри не играют лучше. Ну, не стойте здесь. Заходите, – подталкивает он, и я нетвердым шагом направляюсь к арочному входу.
В «Орущем козле» нет ни окон, ни дверей. Передний фасад образуют колонны и арки, впускающие внутрь солнечный свет и позволяющие музыке выплывать наружу. Стульев тоже нет, лишь высокие столики, за которыми стоят мужчины и женщины, топая ногами в такт музыке и поливая землю пенистым элем.
Мой взгляд притягивает низкая сцена напротив входа, где играют музыканты. На танцевальной площадке возле нее кружатся в танце мужчины и женщины.
– Постарайтесь не слишком привлекать внимание. Бездна. – Раф тянет меня к пустому столику возле одного из арочных проходов и, вскарабкавшись на выступ в стене, встает с таким видом, словно это место принадлежит ему. Подавальщица ставит передо мной кубок с выпивкой.
– Эй, а мне? – ноет Раф.
– Может, когда подрастешь. – Подмигнув ему, девушка уходит.
– Грубо. – Раф закатывает глаза.
Я едва ли обращаю на них внимание, слишком сосредоточившись на музыке. Сейчас звучит веселая джига. По сцене прыгает мужчина с флейтой, своими причудливыми движениями поощряя танцующих пуститься в пляс.
В жизни мне довелось увидеть всего одно представление… Уступив моим бесконечным мольбам, на один из последних приемов «Торговой компании Эпплгейта» отец пригласил группу бродячих музыкантов. Прием как раз пришелся на мой день рождения, и отец не смог мне отказать, даже несмотря на то, что после смерти матери музыка как «слишком болезненная» стала у нас под запретом.
Репертуар на тот вечер выбирала Джойс, поэтому мы слушали какие-то скучные инструментальные мелодии в исполнении музыкантов, по возрасту вдвое превосходящих отца. Не дай боги, чтобы мы хоть раз по-настоящему повеселились на одном из приемов. В противном случае наше поместье походило бы на здешний зал, и музыка там играла бы соответствующая. Я пытаюсь представить эту картину, и перед мысленным взором предстает комичный образ Джойс, которая хватается за голову оттого, что гости топают по ее смехотворно дорогим коврам.
Улыбнувшись, я начинаю постукивать ногой в такт музыке, скольжу взглядом по крутящемуся мужчине с флейтой и вдруг замечаю справа на сцене целую гору инструментов. К ним прислонена лютня. Даже отсюда заметно, что она вовсе не такая роскошная, как та, что досталась мне от матери, но все струны на месте, и я почти не сомневаюсь, что лютня настроена.
– Что это? – спрашиваю у Рафа, указав на инструменты.
– Инструменты для исполнителей, – пожимает он плечами. – Я вижу, как посетители подходят и берут их всякий раз, как в таверне становится тихо. Ведь тихая таверна – это грустная таверна, – говорит он, как будто повторяя чьи-то слова.
Наверное, я его неправильно понимаю.
– То есть играть может любой желающий?
– Наверное, – вновь пожимает плечами Раф. Интересно, он действительно говорит правду или просто излагает мне свое понимание ситуации. – Никогда не видел, чтобы у кого-то из-за игры на сцене были неприятности. Постойте, вы хотите играть?
– Нет-нет… я не слишком хороший музыкант, – произношу я, а сама уже разминаю костяшки пальцев, страстно желая с помощью музыки, заключенной в струнах лютни, привести в гармонию мелодию флейты.
– Эх, скорее всего вы правы.
– Что? – Я бросаю взгляд на Рафа, слыша в этом простом слове отзвуки голосов Джойс и Хелены.
– Ну, вы человек. – Он понижает голос. – И не сможете играть настолько хорошо, чтобы не отстать от фейри. Наверное, вас просто поражает мастерство наших бардов.
Да, поражает, но это вовсе не значит, что я не способна с ними соперничать. Вполне возможно…
На мрачный миг голоса Хелены и Джойс заглушают льющуюся со сцены музыку. Я смотрю на беззвучные инструменты, придавленная тяжестью всех брошенных мне когда-то фраз. Джойс и Хелена вечно давили на меня, заставляя чувствовать себя ничтожной. А я никогда не находила в себе сил им противостоять. Никогда…
Я вспоминаю, как Лаура виском прижимается к моему колену, поднимает ко мне лицо и произносит одними губами:
– Нет, – шепчу я.
– Что нет? – в замешательстве переспрашивает Раф.
Его смятение вполне понятно. Ведь он не видел, как меня продали замуж в обмен на целое состояние. Не слышал, как я клялась больше никогда не позволять ни Джойс с Хеленой, ни кому-либо еще загонять меня в угол, заставлять чувствовать себя ничтожной, превращать в инструмент вместо полноценного человека.
– Ты ошибаешься, – поясняю я, не сводя с него пристального взгляда. – Я от них не отстану. И докажу тебе это.
– Что… подождите!
Однако я уже пересекаю танцевальную площадку и устремляюсь к сцене. Мужчина с флейтой, чью голову венчают козлиные рога, кивает мне, я отвечаю на его жест, и он отступает в сторону. Это почти похоже на разрешение.
За спиной грохочет топот ног танцоров, бой барабана отдается глубоко у меня внутри. И на короткую восхитительную минуту музыка заглушает все слова, когда-либо сказанные мне Джойс или Хеленой. Поднявшись на сцену, я направляюсь прямиком к лютне и перекидываю через плечи ремень.
– Привет, друг, – шепчу я, слегка перебирая струны пальцами, достаточно тихо, чтобы никто, кроме меня, не услышал. Как я и подозревала, инструмент в полном порядке. – Ну что, давай?
Повернувшись, я делаю шаг вперед и погружаюсь в мелодию. Пальцы сами собой порхают по струнам, я постукиваю ногой в такт. Остальные музыканты бросают на меня взволнованные взгляды и ободряюще улыбаются. Они кивают мне, и я киваю в ответ.
Теперь мы играем квартетом, и музыка становится богаче, глубже. Я встречаюсь глазами со скрипачкой, татуировки на бритой голове которой напоминают отметины на коже Шей и Джайлса. Она улыбается мне и кивает. Я отвечаю тем же.
Мы общаемся друг с другом не словами, не мыслями и даже не жестами. Все сообщения скрыты в исполняемой нами музыке. В мелодию вплетены маленькие указатели, говорящие: «Если я сыграю так, то тебе нужно играть вот так». И вместе мы сплетаем музыкальный узор, созданный именно здесь и сейчас, подобного которому больше никто и никогда не услышит.
Мы превращаем эмоции в песню.
И когда мелодия меняется, у меня по шее вовсю струится пот. Скрипачка вырывается вперед, вознося музыку до крещендо, требуя всеобщего внимания. Остальные из нас на время приглушают звучание, и когда скрипка резко срывается вниз, мы начинаем играть новую песню.