Элис Келлен – Маршрут желаний (страница 3)

С высоты птичьего полета Инк-Лейк выглядит округлым, хотя с одного конца виден небольшой изгиб, отчего он напоминает улитку. В центре находятся магазины, несколько кафе, ресторанов и таверн, семейных бизнесов; там же расположена аптека, до сих пор не закрывшаяся лишь благодаря лекарствам, которые мы заказывали для Люси. Местный кинотеатр настолько маленький и древний, что, садясь в кресло в зале, ты рискуешь больше никогда не подняться; и лучше не знать, отчего оно липкое. У окраины жмется самый бедный район, заставленный трейлерами, а неподалеку – моя любимая бургерная: невозможно устоять перед их фирменным блюдом.

В старшей школе почти все одноклассники мечтали уехать в место получше. Несмотря на то что и меня преследовала эта фантазия, я не воспринимала ее всерьез. И поэтому никогда не покидала штат надолго. Из-за болезни Люси мы регулярно ездили в Омаху, пока нас не направили к другому специалисту в больницу в Линкольне, которая находилась ближе. Таким образом, если я хотела увидеться, то могла сесть на девятый автобус и слушать музыку больше часа, пока он следовал по маршруту.

И как только я оказывалась у постели сестры, существование вновь приобретало смысл. Становилось таким, каким и было задумано. Невидимая героиня. Молчаливая спасительница. Обладательница неразрушимых клеток.

– Ты представляешь, каково это – учиться в университете, Грейс? – спросила Люси одним дождливым днем весной. – Изучать то, что тебе нравится, в месте, где можно начать с нуля и никто ничего о тебе не знает.

– Не думаю, что в этом есть смысл.

– Ты могла бы сделать это. Уехать в Нью-Йорк, одеваться экстравагантно и есть хот-доги напротив каких-нибудь украшенных витрин. И кто знает? Возможно, ты стала бы известной фигуристкой и я навещала бы тебя летом и останавливалась бы в гостевой комнате изысканной квартиры, обставленной в стиле минимализма.

– Ты смотришь слишком много фильмов, Люси.

– Фантазии бесплатны, – ответила она.

Я взяла коробку с настольной игрой, которая лежала на прикроватной тумбочке, открыла и начала расставлять фишки. Вечер прошел за бросками кубика, пока Люси не заснула и одна из медсестер не вошла, чтобы сделать очередной укол. А после нас окружила тишина. Мама воспользовалась моим визитом, чтобы съездить домой и помыться, но вскоре вернулась. Я вглядывалась в лицо сестры и пыталась увидеть те черты, которые не были затронуты болезнью. Как бы сложилась ее жизнь, если бы она была здорова? И если немного усложнить: какими были бы жизни каждого из Питерсонов?

Однажды, еще в детстве, я залюбовалась деревом, растущим у дома дедушки, и поняла, что это идеальная метафора существования. Шаг первый: для выживания необходимы вода и питательные вещества. Шаг второй: изначально ствол прямой, но рано или поздно разделяется, отрастают ветки – так и нам приходится принимать решения. Жизнь перестает быть линейной и больше напоминает лабиринт. Пойти по одной тропинке означает оставить другие, и это пугает.

Например, в другой жизни у меня много подруг и я обсуждаю с ними свой переезд из Инк-Лейка. Следую за мечтой, достигаю успеха, знакомлюсь с интересными мужчинами, влюбляюсь, разбиваю чье-нибудь сердце и ем мороженое вместе с соседками по квартире, пока наступает моя очередь делать ход в настольной игре. Путешествую по Европе, отмечаю конец года на всю катушку, если и пла́чу, то становлюсь сильнее, пробую экзотические блюда и пью белое вино из хрустальных бокалов. Во время отпуска приезжаю домой к родителям и обнимаю сестру, едва она появляется на пороге. У нее румяные щеки, блестящие глаза, шелковистые волосы и здоровые клетки. Она представляет меня жениху, и после семейного ужина мы смеемся и болтаем на чердаке допоздна, пока не приходит мама и не просит нас быть потише.

Это так до нелепого идеально, что меня тошнит, пока я кручу педали, с каждым разом все быстрее, вцепившись в руль, как будто хочу его погнуть.

В любом случае давайте перемотаем пленку.

Мой настоящий путь оказывается другим. Поэтому я нахожусь в маленьком городе, из которого никогда не думала уезжать. Застой привлекателен, хотя это трудно объяснить. Представьте себе темный колодец: вода в нем не движется, все безмолвно и находится в покое. А если зажать нос, то даже не почувствуешь гнилостного запаха. Вот и я зажата серым настоящим, над которым витает слово «нефелибата». Уже несколько лет я не катаюсь на коньках, не уверена, что мне стоит по-настоящему дружить с кем-то, и убеждена, что у отца есть секреты. Через минуту я поверну налево к дому дедушки, чтобы отпраздновать его день рождения и притвориться, что жизнь продолжается, а конкретно моя имеет смысл.

Стол накрыт в гостиной. Пахнет лимонным пирогом, который так любит дедушка. Мне кажется чудом, что мама заморочилась с ним, – наверное, потому, что случай особый. Когда мы рассаживаемся вокруг фаршированного цыпленка, я замечаю, что столовые приборы выложены на синих салфетках. Все выглядит идеально, но давит тишина. Мама принимается нарезать и накладывать блюда, папа, кажется, сосредоточен на ниточке, свисающей со скатерти, а дедушка выглядит таким же серьезным и молчаливым, как и обычно.

Мне хочется закричать. Или пуститься в пляс. Или сделать что-нибудь совершенно неожиданное, например встать на руки у стены или изобразить разъяренного орангутана.

– Все очень вкусно, Рози, – комментирует папа. – Как и всегда.

– Спасибо, Джейкоб. – Она даже на него не смотрит.

Они похожи на актеров, которые только что познакомились и принялись читать сценарий за столом, чтобы съемочная команда смогла понять, есть ли между ними химия.

Вердикт: ее нет.

Еда исчезает, тянутся обыденные разговоры, паузы после каждой фразы длинны настолько, как будто нужно приложить немало усилий, чтобы произнести хоть слово. Никто не спрашивает, где я провела ночь; более того, никто, наверное, и не заметил моего отсутствия. Единственным, кто многие годы старался держать меня в узде, был дедушка, но и он оставил попытки, как только я стала совершеннолетней.

– Пойду принесу пирог. – Мама встает.

Я поднимаюсь на ноги и ухожу из-за стола вместе со всеми. Мы напоминаем привидений, когда бредем из гостиной на кухню и обратно. Несколько минут спустя мама ставит в центр стола пирог, покрытый лимонным желе, и расставляет свечи. Кто-нибудь еще сейчас думает о том, что Люси никогда не исполнится тридцать, сорок или пятьдесят? Она так и останется в нашей памяти вечно молодой, и я задаюсь другим вопросом: когда мне будет столько же, сколько и дедушке, покажется ли мне странным вспоминать старшую сестру такой юной, умершей незадолго до двадцати пяти?

Дедушка глубоко вдыхает и задувает свечи.

– Ты загадал желание?

– Конечно. – Он принимает тарелку, которую ему протягивает мама, и погружает ложку в пирог. После подносит ее ко рту и выглядит задумчивым, когда добавляет: – На самом деле мне нужно рассказать вам кое-что об этом желании. Я уезжаю во Флориду.

– Что? – Мама смотрит на него с недоверием.

Сказанное кажется чем-то обыденным, однако я не могу вспомнить, чтобы дедушка спал вне дома хотя бы раз. И я даже не знаю, что он забыл во Флориде.

– Друг пригласил провести весну в городе. Думаю, мне будет полезно сменить обстановку. И более того, мы пойдем на рыбалку. Всегда мечтал научиться ловить рыбу.

– Но что за друг, папа?..

– Макгрегор, мы служили вместе.

– С учетом всего произошедшего не думаю, что сейчас подходящий момент для приключений. Врач сказал, что у тебя слабое сердце и высокий холестерин…

Дедушка отправляет ложку в рот и проглатывает кусочек пирога с таким трудом, будто это горсть гвоздей. Он протяжно выдыхает и затем произносит самую длинную фразу, что я слышала от него за всю жизнь:

– Рози, дочка, если не сейчас, то когда? Посмотри на меня. Мне почти восемьдесят, и уже десятки лет со мной не происходило ничего интересного. Я полжизни оплакивал смерть твоей матери, а остаток – переживал из-за болезни Люси. Я пытался быть опорой для семьи, но раскрой глаза: Люси уже мертва, и лучший способ почтить ее память – это жить дальше.

Дедушка жует следующий кусочек. У мамы глаза наполняются слезами, и она резко поднимается из-за стола. Папа извиняется едва слышным шепотом и уходит немного погодя. Вдалеке слышатся их голоса, а после – хлопок двери. Именинник и я остаемся в тишине.

– Кажется, мы одни.

– Ты будешь свою порцию пирога?

– Да, – отвечаю я. – А кстати, думаю, что план с Флоридой хорош, хотя и не представляю тебя с удочкой в руках. Ты знаешь, что черви продолжают жить даже после того, как насаживаешь их на крючок? Я видела это в документалке.

Дедушка коротко улыбается и вздыхает. Он кажется уставшим, пока молча рассматривает, как я поглощаю один кусочек пирога за другим. Я считаю себя блестящим эмоциональным хирургом и зачастую могу вскрыть сердце близкого ментальным скальпелем и изучить, но дедушка Генри как кость, которую возьмешь не всяким инструментом. «Может быть, он выточен из камня, и нужна чертова дрель, чтобы добраться до центра», – подумала я однажды. Нелегко понять, что он чувствует, когда сидит с помрачневшим взглядом и будто находится далеко отсюда. У него была непростая жизнь, и душа сморщилась за часы, проведенные в мастерской, – он делал мебель и прочие вещи из дерева до самой пенсии. В день, когда Люси покинула нас, на него будто опустили каменную плиту. Дедушка всегда был островом, к которому можно было причалить во время шторма. Но в последние месяцы он будто бы сильно сдал и стал более замкнутым.